Veritas полностью

Мой помощник смотрел на осквернителя святынь со смесью удивления, отвращения и недоверия на лице, а когда уселся, то внимательно следил за тем, чтобы расстояние между ними было как можно больше. Время от времени он, не спуская глаз с Угонио, украдкой втягивал воздух через нос, чтобы удостовериться в том, что прогорклый запах, быстро распространившийся по всей комнате, действительно исходит от накидки гостя (а это было и в самом деле так).

– Он меня знает? С каких это пор? – раздраженно спросили моя сладкая женушка.

Я объяснил ей, кто такой Угонио, что он хотя и мошенник, но в трудную минуту оказался надежным человеком и привел неопровержимые доказательства его верности.

Когда одиннадцать лет назад мы с Клоридией работали на вилле Спада, он несколько раз приходил тайком; поэтому он знал Клоридию и знал, что она – моя жена, в то время как она не видела его ни разу. Во дворце принца Евгения он смотрел на нее столь пристально, потому что не был уверен в том, что действительно узнал ее. Наконец удостоверившись в том, что она и правда моя жена, сегодня утром он решил рискнуть приблизиться к ней перед воротами монастыря Химмельпфорте, с тем чтобы объясниться, однако Клоридия отреагировала слишком испуганно. Он попытался удержать ее, и те, кто присутствовали при этой сцене, включая меня, расценили это как нападение.

– Понимаю, – сказала Клоридия, пытаясь улыбнуться.

– Угонио можно доверять, – повторил я, – если знать, как с ним обращаться.

– А почему он занимается торговлей человеческими головами? И почему он украл у принца Евгения монеты Ландау? – спросила моя супруга, и выражение ее лица вновь стало сердитым.

– Это он сам нам расскажет, если не хочет, чтобы я заявил на него, что могу сделать с полным правом, – ответил я, бросая на Угонио многозначительный взгляд.

Осквернитель святынь вздрогнул.

– Во-первых, монеты из Ландау, я думаю, ты украл по привычке, верно? – спросил я.

В бесформенной массе черт лица Угонио показались острые желтые зубы. Это было свидетельством удивления, неловкости и детской радости по поводу удачной кражи монет.

– Я не противоречу обвинению вашей высокорождености, – ответил он своим неприятным грудным голосом, – однако, чтобы избежать неточностей, чтобы не умножать сомнения, я желаю заверить присутствующую здесь замужнюю даму, супружескую и в браке состоящую супругу вашей светлейшей высокорождености, что нижайший, то есть это присутствующая здесь моя личность, почти никогда, даже за многие столетия, не намеревалась, чтобы с головы ее упал волос.

– Что он сказал? – озадаченно спросил Симонис, с трудом следивший за голосовыми витками речи Угонио, поскольку итальянский не был для него родным языком.

– Что я монетки утщил, так эт я признаю. Хотя к милоствой госпже я пальцем не тронулся. Ни в жизнь, – быстро перевел осквернитель могил, выросший в стране немецкого языка.

– Да, это я понял, – кивнул я. – Ты просто хотел представиться Клоридии, хотя, вероятно, мог воспользоваться более галантными методами. А теперь скажи мне: ты работаешь у аббата Мелани?

Казалось, Угонио застали врасплох.

– Я полностью и целиком игноризирую, что аббат Мелани отправился в Виндобону, – ответил он, помолчав некоторое время. – Однако дабы быть скорее отцом, чем отцеубийцей, я могу, искренне отрицая истину, доверить, что я не осмысливаю тяжкий труд, который ваша помпезность на меня возлагает.

Симонис снова озадаченно поднял глаза.

– Мелани, о нем я ничего не знаю, – с ухмылкой перевел ему Угонио.

– Ах, нет? – возмутился я. – А почему тогда ты планировал заговор с дервишем, чтобы отрезать голову какому-то невинному человеку? Кто ваша жертва? Кто-то высокопоставленный, очень, слишком высокопоставленный?

Тишина в комнате стала свинцовой. Возможно, вскоре мне предстояло узнать, обоснованы ли мои подозрения, касающиеся путешествия аббата Мелани. Угонио замер и долго молчал. Я начал следующую атаку.

– Императору плохо. Очень плохо. Говорят, это оспа. Однако я предполагаю, что за этим стоит кое-что особенное. Не случайно недуг его начался с головы, с головы, слышишь? Тебе об этом что-нибудь известно? – угрожающе вопрошал я.

Угонио поднялся. Кровь прилила к его серому лицу, оно стало почти что пурпурным (насколько это было возможно с учетом землистого цвета его лица).

– Я могу оттолкнуть от вашей эмфазы мою крайнюю нездешнесть. Да, чтобы быть скорее святым, чем мошенником, я клятвопреступаю все свое зеленеющее сердце. Однако должен снова тщательно ударить молотом: я знаю вообще ничего о его императорском величестве и его патогенном неудобстве. В противном случае я не могу выболтать о дервишеце ни единой молекулы, поскольку… – Тут он умолк.

Мы с Симонисом переглянулись. На этот раз мой помощник, очевидно, все понял. Лицо Угонио покраснело еще сильнее. Он сглотнул и закончил предложение по-немецки:

– …инче он прклянет мня!

– Ты ведь не думаешь, что я удовлетворюсь этими россказнями, – строгим тоном ответил я.