В школе у меня эта высокая советская классика вызывала патриотизм с сомнительным комплексом неполноценности. С чего это коменданту лагеря, вечером, в свое неслужебное время, когда он с друзьями культурно выпивает, вызывать к себе обычного грязного зека, каких через лагерь десятки тысяч проходят, и наливать ему шнапса, и давать закусить, и отпускать живого с хлебом-салом в подарок? А потом они в бараке делили всем поровну: с наперсток хлеба и полспички сала каждому. Мысль первая: ох сам сожрал бы. Мысль вторая: с другом или двумя друзьями поделился бы, но на всех — жутко благородно, даже не верится нам с ребятами, какое же мы все-таки говно, а вот люди были — честные и бескорыстные… но аж не верится…
Взрослому мне было уже видно всю фальшь и слюнявую сентиментальность этого лживого сочинения штатного и платного патриота. Все было не так: и воевали не так, и драпали не так, и командование бездарное, и пленные толпами сами сдавались, а потом толпами с голоду мерли на пустырях за колючей проволокой, и в шофера к немцам шли только добровольцы, как и вообще в «хиви» (добровольные армейские нестроевые помощники), и наши солдаты этих «хиви» в немецкой форме обычно называли всех «власовцы» и расстреливали на месте, а не успели — так после допроса в СМЕРШе; а если вместо расстрела лагерь — так это счастье им бог подарил.
…Слушайте, простите, я больше не могу про этот рассказ, ну хватит же, надоел, правда… Ничего?
А еще Шолохов написал неоконченный роман про ВОВ (аббревиатура ВОВ вызывает у меня ассоциацию с впавшими в детство заботливыми маразматиками в подгузниках, пишущими историю для дефективных детишек). «Они сражались за Родину». Там не умученные восемнадцатилетние мальчишки толпами под огнем умирают, а взрослые шахтеры с комбайнерами о жизни и стране рассуждают. Но критика объявила: шедевр! И кино сняли: цветная развесистая клюква, вместо солдат — мужики под пятьдесят, упитанные и загорелые, в подштанниках снежной белизны… твою мать, позорище и лицемерие. Но сказать слово против — значит замахнуться на святыню! Как можно?! Получите: шедевральное качество как верность идеологии. Правда — все, что к нашей чести и славе. Ложь — все сомнения в высоком художественном качестве советского идеологического продукта.
И если ты скажешь, что этот «неоконченный роман» — бездарен художественно и лжив по существу, твоя святая правда отскочит от бронированного лба советского человека, глаза из-под которого вот так видят мир: эту картинку ему имплантировали под череп. Ты в чем сомневаешься, сука: в шедевре о нашем героизме и победе?!..
А когда докажешь все по тексту, по мемуарам, по имеющейся статистике, о возрасте солдат и Приказе 227, о слове «драп» и соотношении их и наших сил, о бездарном харьковском котле и штрафных ротах — то припертый к стенке бедный оппонент, под давлением открывшихся аргументов, махнет рукой и безнадежно скажет: «Ну, тогда я вообще уже не знаю, чему верить». Помолчит и добавит: «Но книга ведь все равно хорошая».
Три великих советских романа были главными шедеврами для народа: «Как закалялась сталь» Николая Островского, «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого и «Молодая гвардия» Александра Фадеева. Их изучали в школах, переиздавали постоянно, экранизировали. Они прославляли героизм советского человека — борца с врагами СССР. Р-р-рухнул СССР — и где те шедевры? М-да: их перестали объявлять таковыми. А ведь они были вне критики! Хвалить или любить молча!
Критикуя их при советской власти — ты был клеветник и гад. И все слова твои — яд антисоветизма, ложь наших врагов. А похвалив их сейчас — ты выкажешь примитивный художественный вкус и приверженность коммунистической демагогии.
Что означает подобная смена правды и лжи? Что в Аугсбурге курят сигареты «555» и заявляют: «Кого власть — того и вера».
Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью, сказал Гитлер, если верить историкам.
Правда — это то, что сказал я, (утвердил критик), потому что я умный и компетентный профессионал-пониматель в этом деле. И припечатал печатью. На печати вилась узорная непонятная надпись. Это был иврит — древнееврейский. А означала она: «И это тоже пройдет».
У блестящего советского кинорежиссера Ларисы Шепитько был гениальный фильм по гениальному сценарию Геннадия Шпаликова. Это фильм о задушенном поколении, об отсутствии выхода хоть в загранице, хоть в советской романтике; это аллегория советского строительства как цирка и всей жизни как однодневного представления. Фильм о возрасте Христа и безнадежной болезни, которую мы упустили, а теперь уже обречены — и никогда ты не убьешь своего медведя. Этим шедевром венчался золотой период советского кино — конец шестидесятых. Это был пролог и пророчество застоя — которого в 1971 году мы еще не поняли.
Этот фильм так и назывался: «Ты и я».
Это был реквием шестидесятничеству на уровне непривычного класса Бунюэля и Дзурлини с горькой пародией и одновременно правдой американского экшен.
