Помню моё первое впечатление от лика, лица поэта Пастернака в ту зиму, неожиданно встреченного мной в Переделкино на тропе. Когда он утром возвращался домой от Ивинской. Устроенной им рядом, на даче в Мичуринце. Оно, темноглазое, показалось мне каким-то «страдающим», больным, как после желтухи, тяжёлым и узким. И очень похожим на лошадиное. Во взгляде не было даже малости счастья. Только вина и усталость.
Я не хочу – умереть. Я хочу – не быть.
Врождённое чувство русского языка, ароматного, чувственно-вкусного.
Ты, что мне сердце жалишь…
Тогда (двадцатый век) было такое трудное, порой жуткое и сумбурное время, что моим родным, близким не хватало времени на меня. На тепло и любовь ко мне, подрастающей. Как выяснилось, ребёнку ненужному, обременительному. Я их не виню, люблю и любила всегда, навсегда. И читаю о них в храме здравицу – вечный Сорокоуст об упокоении. Потому что знаю: никто не виноват. Они просто не увидели, не разглядели меня, свою дочь. Заняты были собой.
Известного писателя (поэта) без легенды не бывает… Интересно, что будут говорить обо мне после смерти? Какие откроют скелеты в моём шкафу, о которых сегодня я и сама не знаю? Или попросту они не видятся мне скелетами? Просто жизнь как жизнь. Ну да ладно, потом всё с того света увижу.
Я понимаю, что с таким человеком, как я, очень трудно быть счастливым. Да и вообще быть. Но те, кто называл и чувствовал себя возле меня счастливым, – люди, могучие духом, воистину гиганты. И каждый из них брал, черпал у меня, из меня, из моей богатой души то, что каждому было нужно. И каждому хватало с избытком. А моё донорство не иссякало.
В молодости мне нравилось быть хорошо одетой, быть нарядной. Но время было убогое, скудное. Магазины пусты. И мне приходилось исхитряться и вечно что-то выдумывать. Косынки и шарфики разные, брошки и сумочки, пояски и причёски. И результат всегда был успешным. В литературной нашей тусовке я считалась и модницей, и красавицей. А ещё и… талантом, конечно. Поскольку в тот период у меня выходили одна за другой книги, журналы, газеты с новыми публикациями. С Юриными иллюстрациями. Так сказать, семейный подряд.
Какие чудесные строки, какие «в десятку» точные образы, к сожалению, малоизвестного вологодского автора Николая Мельникова. Эта песня на его стихи, на волшебные его слова. Хочу, чтобы они (и золотое имя автора) украсили мою страницу:
«Поставьте памятник деревне / На Красной площади в Москве. / Там будут старые деревья, / Там будут яблоки в траве. / И пусть поёт в тоске от боли / Непротрезвевший гармонист / О непонятной „русской доле“ / Под тихий плач и ветра свист… / Присядут бабы на скамейку, / И всё в них будет как всегда – / И сапоги, и телогрейки, / И взгляд потухший… в никуда… / Поставьте памятник деревне, / Чтоб показать хотя бы раз / То, как покорно, как безгневно / Деревня ждёт свой смертный час…»
Ну просто подарок. Спасибо тебе, Николай Мельников.
Конечно, разве могла такая «пессимистичная» песня в те тяжёлые, переходные годы звучать широко, повсеместно?.. Вот она, бесценная, и потерялась, провалилась куда-то. А нашлась и проявляется с таким большим опозданием. Но лучше поздно, чем никогда. А тебе, Николай, ещё раз спасибо. Да будет пухом тебе наша родненькая земля. И – с Богом.
Я бы очень хотела, чтобы имя моё после смерти немного ещё пожило, ещё подышало где-то. Конечно, лучше в моём родном Останкино… Например, возле Останкинского пруда, чудо-храма, Шереметевского дворца, парка. Здесь в 50-е вознеслась в самое небо телебашня. А железобетонные лапы её основания упёрлись в клочок земли, который был нашим семейным огородом. То есть в те самые шесть соток земли, на которых мы с мамой когда-то до мозолей на ладонях копали, сажали и собирали картошку, много лет спасавшую нас от голода. И мы наблюдали за этим своим огородом из окна нашей барачной квартирки по 3-й Останкинской улице. А теперь, спустя годы, с этой огородной площадки вещает известная на весь мир телебашня Останкино. И над планетой знакомо звучит в эфире голос её: «Говорит Москва… Говорит Москва…» А внизу, на фундаменте возле могучих лап её, в бетонное основание стали одну за другой монтировать гранитные «звёзды» с именами достойных дикторов, которые трудились в телецентре. Тех, кто причастен, известен, любим, кто говорил тут, улыбался, вещал – и потому должен и впредь быть памятен всей стране: Леонтьева и Кириллов, Шилова и Шатилова и т. д. Воистину судьба тех, кто ушёл, зависит от тех, кто остался… И, может быть, в этом кругу нашлось бы место тому, кто здесь родился, работал и создавал что-то доброе, важное для людей? Например, писал достойные, нужные книги?.. А почему бы и нет?
