— Ты, мужик, совсем берега попутал, — теперь Аркадий говорил ласковым тоном, по-прежнему глядя Гранину в глаза. — Забыл, что на тебе висит? Кто заготовок на триста тысяч как брак списал, а? Думаешь, об этом не знают? Знают. Считай, пока тебя только из-за дочери не трогают. Но все ведь может измениться.
— Да я… — прохрипел Гранин. — Да ей отец!
Аркадий разжал пальцы, и Гранин кулем рухнул на пол.
— Подпишите документы, — сквозь зубы произнес Аркадий, доставая из портфеля и выкладывая пачку бумаг на стоящий в углу детский столик (другого стола, кроме заставленного грязной посудой журнального, в комнате не было). — Или дело может окончиться для вас очень плохо.
Ему с большим трудом удавалось подавить в себе невесть откуда взявшуюся ярость. Только что ситуация его скорее развлекала, но вот на фразе «Да я ей отец» развлечения кончились. Почему-то вспомнилось, как давно, почти год назад он пообещал Афине защищать Кирилла, как собственного сына, — а она поставила под сомнение искренность Аркадия, сказав «Но ведь у вас же нет детей». Тогда действительно не было, хотя над появлением Варды они с Леонидой начали работать тем же вечером. А вот теперь он понял, что имела в виду Афина.
Мир, когда ты родитель, в корне отличается от того мира, где ты родителем не являешься. Ксения не была Аркадию суррогатной дочерью или племянницей, но и чужой не была тоже. Младшая дальняя родственница, скажем так. И такое отношение к ней вызвало в нем темный, нерассуждающий гнев — как может
— Арик, подпиши! — запричитала Гранина, бросаясь к мужу. — Архипушка, посмотри, он же неадекват… Нельзя же так… Творец с ней, с Ксюхой, сама виновата… Пусть с ней делают, что хотят…
Гнев колыхнулся еще сильнее, захотелось отвернуться. Но Аркадий не стал. Нельзя оставлять за спиной врага, пусть даже такого слабосильного.
Он подождал, пока Гранины поставят подписи, затем улыбнулся.
— Да, и у вас ведь есть еще один ребенок? В детском садике сейчас, я так полагаю? Ждите визита социальных служб насчет условий проживания. А то обстановка тут у вас… не слишком санитарная.
С этими словами он вышел из квартиры на лестничную клетку, чтобы телепортироваться оттуда, сопровождаемый потоками отборного мата.
Последняя угроза была блефом: Гранины не пьяницы и не наркоманы, ребенка у них не отберут, если родители проявят минимальную адекватность при разговорах с чиновниками. Но младшего сына они, в отличие от дочери, вроде бы любят, если судить по раскиданным игрушкам — вот пусть и понервничают. Ну и приберутся заодно хотя бы.
Ладно, по крайней мере, Ксения теперь от них избавлена и больше не обязана с ними встречаться. Уже результат.
Первую массовую церемонию отпущения решено было заснять и широко транслировать в СМИ.
Для этой цели выбрали лекционное помещение в штаб-квартире Службы в Лиманионе, предназначенное для переподготовки кураторов. Зал выглядел как обычная лекционная аудитория, с рядами скамеек и столов, поднимающихся под потолок.
Сейчас все эти ряды занимали дети-волшебники — ровно сто человек. Двадцать участников Первой метакосмической экспедиции, еще двадцать навербованных позднее — никто из них не отказался! И еще шестьдесят из тех, кто подали заявки на сайте и лично одними из первых. В основном, насколько я знал, это были недавно инициированные ребята, иногда те, кто не успел и месяца пробыть ребенком-волшебником. Хотя одной из этой сотни, к моему удивлению, стала Стеша. То есть Степанида — Разящая из Убежища Ладья!
Между прочим, Аркадий сказал мне, что, по данным Службы, Степанида (без фамилии, не было во времена ее рождения у крестьян фамилий) — старейшая из всех известных детей-волшебников! Ей исполнилось более четырехсот лет, сколько точно — она и сама не знала, потому что на момент инициации была неграмотной и понятия не имела, какой шел год.
Почему-то мне казалось, что девочка вроде нее, привыкшая тихо сидеть в Убежище и готовить еду, так и останется там сидеть. Но нет, она, не умея пользоваться компьютером или смартфоном, прилетела в Челюсти на следующий же день после всеобщего объявления и подала заявку лично. И когда ей предложили участвовать в съемках первого отпущения, тоже согласилась.
— Чем больше людей стряхнет эту заразу ума, тем лучше, — сухо сказала она. — Если я смогу помочь, то помогу!
То есть, оказывается, она ненавидела Проклятье больше всех, хотя не подавала виду — сидела себе спокойно в Убежище, суп варила на всех, пироги пекла…
Еще она сказала мне:
— У меня нет слов, чтобы поблагодарить тебя, Кирилл! И всех остальных, кто помогал. Но далеко не все дети-волшебники будут благодарны.
— Я думал, что как раз самые старые не будут… — несколько растерянно сказал я.
— Самые старые, которым по сто и больше, как раз думают примерно как я, — уверенно предсказала Стеша. — Все, кто думал по-другому, давно проиграли гиасам, — да, так она и выразилась. — А вот те, кому тридцать-сорок-пятьдесят… Тут по-разному.
