— Это невозможно, Халиль, так как эти облака бесплодные, они никогда не уплотняются и не проливают дождей, и никогда не покидают небо. Они не связаны с сезонами. Люди здесь верят в то, что только тем, кто погиб, удается увидеть яркий голубой цвет неба, и ослепительный свет солнца наполняет их глаза, в результате чего испаряется желтизна с их лиц, и кожа у них приобретает розовый цвет, будто они только что родились. Люди верят в это, но я не могу подтвердить, так как никогда не осмеливалась смотреть в лица погибших.
Когда мы вернулись с похорон, Нура мне сказала:
— В центре города есть маленькая гостиница, не знаю, действующая ли. Но в любом случае, в центре ты сможешь решить свою проблему жилья. А может быть, встретишь человека, который сдаст тебе комнату в своем доме. Многие готовы это сделать, потому что все здесь очень нуждаются в деньгах.
Потом она написала мне свой адрес на маленькой бумажке, чтобы я его не забыл. Я взял бумагу и долго смотрел на слова, не прочитав ни одной буквы. Я не помню, о чем я тогда думал. Может быть, я ни о чем не думал, поскольку тонул в волнении и неясности: я хотел, чтобы она осталась со мной, и в то же время я хотел, чтобы она вернулась домой — в тот дом, где нет безопасности. Что делать? Как человеку тут почувствовать безопасность? Могли бы мы поменять направление своего движения, вопреки нашей воле, к сердцу времени, наполненному смертью? И идти в другом направлении, по дороге, приводящей к жизни?
Она протянула мне руку, я протянул свою. Я видел в глазах блеск яркого внутреннего света, света, из-за которого я так волновался, и сердце мое быстро и радостно стучало. Я не занл, что мне говорить или делать, пока держал ее ладонь в своей ладони, и мне казалось, будто я ее держу дуновение жизни и задохнусь, как только отпущу ее. Она убрала свою руку, и я почувствовал, что моя ладонь качнулась в пустом воздухе, словно жизнь испарилась из нее. Однако Нура продолжала стоять на месте, как ия.
— Вернись к нам домой, если не удастся найти жилье. Ведь немыслимо, чтобы ты провел ночь на улице.
— Я, наверно, так и сделаю.
— Ладно! Я должна идти — мама будет волноваться, если меня долго не будет.
Она отвернулась и медленно пошла, а я стоял, провожая ее глазами. Вдруг Нура остановилась, и мое сердце чуть было не выпрыгнуло из груди, когда я увидел, что она идет обратно ко мне.
— Ты не забудь вернуться, чтобы забрать свою сумку, если решится проблема с жильем!
— Я обязательно приду.
— Я просто хотела напомнить.
— Даже если сумка была бы со мной, я бы все равно пришел, чтобы узнать, как у вас дела, и как ты поживаешь, Нура.
Мне показалось, что ее пожелтевшее лицо на миг стало розовым, может быть, из-за волнения и стеснения, и, наверно, поэтому она так быстро отвернулась и ушла, будто убегая от меня. Я тоже пошел, но время от времени останавливался и смотрел, как она удаляется от меня, унося с собой невидимый теплый плащ, который покрывал меня. Я чувствовал, будто остаюсь голым, погружаюсь в холод, который пронизывает мою кожу и кости, заставляя меня дрожать.
Гостиница была закрыта на неопределенное время. И я не нашел того, кто мог бы сдать мне жилье. И вообще, людей на улице было очень мало.
Один из тех, кого я остановил, выслушал меня и некоторое время раздумывал. Мне казалось, что он согласится, но он в итоге отказался, извиняясь.
Я вновь стал ходить туда и сюда, думая обо всем одновременно. О бабушке и об осаде лагеря, о моей неясное судьбе и о том, как я проведу эти дни, пока кризис не кончится. И кончится ли он, а если не кончится, как будут дела у бабушки, и сможет ли она вытерпеть и уцелеть в этом кошмаре? И перед тем, как я начинал искать ответы, я думал о Нуре — и сразу чувствовал, как душа дрожит от мягких дуновений, которые исходят из моего воображения. Я вспоминал, какими были ее глаза в тот момент, когда она пожимала мне руку. Я чувствовал, что погружаюсь в мечтания и свет.
Темнота уплотнялась. Я подумал, что мне стоит вернуться в дом Нуры, и сделал несколько шагов в том направлении, но потом остановился. Мне было неудобно туда возвращаться, тем более что ночь не ходила со мной туда и обратно и шла только вперед, пока окончательно не затопилась тьмой. Некуда было деться. Ночевать пришлось на улице.
Я искал подходящее место, где можно было бы посидеть, не привлекая внимания. Я повернул вправо от какого-то магазина — там была маленькая, неосвещенная площадка, разделяющая этот магазин от соседнего. Вскоре я обнаружил, еще одну незаметную площадку, находящуюся позади магазина. Там был вход и лестница, ведущая на второй этаж.
Я сидел в углу, подперев рукой щеку, и смотрел во мрак, и ни о чем не думал. Я невольно и без внимания прислушивался к шуму выстрелов и грохоту бомбардировки лагеря, которые возрастали на некоторое время и потом смолкали, давая время короткой тишине. Потом шум и грохот вновь взрывались, небо на секунды освещаюсь огнями, которые быстро гасли, и все вновь затопляюсь тьмой.