Вернись домой, Халиль полностью

«Когда он проснется и увидит, что он мертв, он поймет. Когда проснется, он поймет, что все было правдой… когда проснется, поймет, что это не было сном. Когда…» И я закричал:

— Пусть помолчит!

Я спрятал голову под одеяло и как будто провалился в темный горячий колодец. В глубине я увидел свою маму. Она зовет меня: «Вернись домой, Халиль». Я сбросил одеяло и хотел встать и убежать. Убежать от всех голосов и от себя самого. Но какие-то руки удерживали меня и не давали двигаться. Руки эти имели лица. Я всматривался в них, чтобы понять, чьи они. На меня смотрели лицо бабушки и лицо Нуры. Потом эти два лица слились в одно. И бабушка смотрела на меня лицом Нуры. Они имели одинаковые лица. И я вдруг понял, что судьба свела меня с Нурой, чтобы я смог увидеть бабушку.

Потом руки схватили меня и стали тянуть куда-то. «К смерти», — говорил я себе, и поддался им. Тогда голос бабушки воскликнул: «Береги себя, Халиль». Нура тоже вскоре стала это повторять, и два голоса, имеющие одно лицо, слились в один голос. Я перестал различать их. Потом я рухнул и стал падать в бесконечную пустоту и смутную тишину. Я сдался, со всеми своими слабостями и отчаянием, на произвол сил, ведущих меня к концу. В тот момент я сознавал, хотя был не в сознании, что не только я умираю, но целый мир, возведенный из совести и справедливости, тот воображаемый мною мир, который не существует в реальности, тоже рушится и погибает.

Однако я не умер. Судьба вновь спасла меня. «Я еще жив?» — спросил я себя, увидев лицо Касима, смотрящего на меня. Он спрашивал:

— Как ты себя чувствуешь сейчас, сынок?

Мое удивление еще больше увеличилось, когда я увидел детей, братьев Имада. Напротив сидела хаджжа Фарида. Я находился в их доме.

Мне объяснили, что Имад перетащил меня прошлой ночью домой, когда я бредил и находился в лихорадочном состоянии.

— А сам Имад, где он? Один в убежище?

— Нет. Он туда не вернулся. Он пошел, чтобы присоединиться к своим товарищам по сопротивлению.

Дальше заговорил его отец. Я не задал ему вопроса, который сразу зазвучал у меня в голове: «Почему тогда вы с самого начала не давали ему уйти?». К моему удивлению, Касим ответил, будто прочел мои мысли:

— Вначале все думали, что дела не будут такими ужасными. Мы думали, что это просто очередная серия арестов, чтобы напугать нас. Сейчас уже нет смысла прятаться, так как все погибают. Они всех убивают, не различая вооруженных людей и мирных. Они насилуют всех.

Я завидовал Имаду — не его храбрости и настойчивости в сопротивлении, а тому, что он хранил надежду и верил в победу. Себя в тот момент я ненавидел, потому что не в силах был надеяться и верить в то, что в это время, в этом мире можно победить, вооружившись лишь только храбростью и волей.

Хаджжа Фарида предлагала мне вернуться обратно в убежище и спрятаться, пока ситуация не успокоится:

— Они могут ворваться в дом в любой момент и арестовать тебя. Они уже арестовали сотни молодых людей. Иди и скройся ради твоей бабушки, которая горит желанием видеть тебя. Кто знает, может быть, Бог продлит ей жизнь и спасет ее от трагедии в лагере, а ты не придешь к ней. Это для нее будет хуже смерти.

Вначале я отказался, но вскоре подумал и согласился. Не ради встречи с бабушкой, тем более что я уже сильно сомневался в том, что это произойдет, и не ради собственной безопасности, а потому, что боялся, что мое присутствие у Касима в доме навлечет опасность на эту семью. Единственным местом, где можно было скрыться, пока бой не кончится, было убежище. Но как только я представил себя там: сидящего в безопасной темноте, слабого, бессильного, безвольного, прислушивающегося к шуму разрушения — я себя еще больше возненавидел. Я чувствовал, что составляю проблему не только для тех, кто окружает меня, но и для себя самого в первую очередь.

Я решил уйти. Все равно куда. За дверью все направления приводили к смерти. Я не колебался. Для меня смерть уже была единственной существующей правдой. Я старался избежать этой правды и смотреть на жизнь, пытаясь поверить в существование ее смысла, но всякий раз мой взор натыкался на мрак, словно жизнь была несбыточной мечтой, от которой смерть спешила меня оторвать.

Не знаю, как Касим угадал мои намерения. Он не дал мне уйти, хотя я чуть не убедил их в том, что возвращаюсь в убежище. Загораживая дверь, он сказал:

— Если хочешь умереть, то дело твое, но я не хочу видеть, как твой труп будет разлагаться перед моим домом, ибо никому еще не удалось похоронить погибших, которые падали на улицах. У меня не будет возможности тебя похоронить.

Через оконное стекло, замутненное паром горячих дыханий, было невозможно что-либо разглядеть.

Но стекло через некоторое время разбилось от осколков снаряда. И комната хаджжи Сурайи, где спрятались пятнадцать человек, смотрела открытым окном на развалины и смерть.