Я был готов вытерпеть голод, жажду, нехватку воздуха, только не темноту. Когда мы гасили свечку, потолок сильнее изгибался, стены сближались друг с другом. Тогда чувство одиночества, чуждости и ощущения, что ты заложник, начинали вытекать из глубин, как горькая жидкость, проливаясь в бесконечную ночь.
На третий день я заболел из-за холода и сырости. Я не сказал Имаду о своей болезни, но он сам обнаружил это, когда наши руки случайно прикоснулись, и он почувствовал жар моего тела:
— Черт! Ты заболел!
Он воскликнул это и выдохнул с силой, которая потрясла воздух в убежище, как буря. Перед ней не устоял свет свечки. И свечка сразу потухла. Он молчал, но я слышал его напряженное дыхание. Потом Имад проговорил:
— Это немыслимо. Кто-то должен
Его лицо было скрыто темнотой, но, слушая гневный голос, я представлял себе выражение его лица.
— А кто в силе противостоять
— Я уверен, что сопротивление не сдастся, но этого мало. Мир должен поддержать нас! Немыслимо, чтобы все, видя, что происходит, не двигались и не предпринимали ничего.
— Мир боится
— Но лапы паука слабы.
— Воля тоже слаба!
Потом Имад произнес:
— Ты прав. Реальность на самом деле такова. — Он помолчал минуту и добавил: — Но мы ни за что не сдадимся.
«Не сдадимся». Эта фраза загорелась в нашем холодном, черном пространстве. Потом затихла и погасла, и мы остались надолго погруженными в шум молчания. Но вновь прозвучал раскаленный голос Имада:
— Никто в мире не испытывал того, что испытываем мы. Может, поэтому всем трудно представить, насколько невыносимо быть одиноким, раненым, истекающим кровью и извиваться в кулаке чудовища, в то время как все смотрят на тебя. Иногда я представляю, как их лица хмурятся при виде наших разорванных тел. Но я уверен, что они спешат отвернуться от этого зрелища и смотреть в сторону, стараясь забыть эту картину, отгоняя ее из памяти точно так, как отгоняют надоевшую муху, летающую вокруг их чистых блюд.
— Да. К сожалению, так оно и есть, — произнес я тихо, и больше никто из нас ничего не говорил. И если бы кто-нибудь спросил меня, в чем больше всего я нуждался в тот момент, я бы не просил ни лекарства от головной боли, ни глотка чистого воздуха, я не попросил бы увидеть свою бабушку или Нуру, не попросил бы теплой постели или спокойного часа без бомбардировок и без шума смерти.
Я попросил бы немного веры в справедливость.
Итак, мы вновь погрузились в молчание и темноту. И вдруг Имад воскликнул:
— Мы все равно победим. Даже если мы одни. Мы будем сопротивляться, даже если все умрем.
Я снял с себя одежду и прислонился к стене, чтобы противостоять температуре, пока не почувствовал, что тело онемело от холода. Я старался взять себя в руки и не дрожать, но бесполезно. Я продолжал в этой бесконечной, долгой ночи перемещаться из горячего ада в морозный холод.
Ночью мне стало совсем плохо. Мое тело сильно ослабло, будто оно было выткано из ниток, которые внезапно износились. Вскоре в моей голове закружилась стая черных мыслей, голова тоже закружилась, и вокруг меня все закружилось. Я вдруг осознал, что на самом деле нахожусь не в убежище, а в могиле, из которой никогда не выйду. К тому же я понял, что та странная судьба, которая меня часто спасала ради чего-то непонятного, на самом деле есть иллюзия. Я понял, что все, что происходило со мной до того момента, представляло собой совпадение случайностей, не имеющих никакого значения или смысла.
Ко мне снова вернулось то скрытое желание смерти, особенно после того, как засветилась в голове черная правда о том, что я никогда не дойду до своей бабушки и не встречусь с ней. Я подумал, что, скорее всего, бабушка уже погибла в той ужасной схватке со смертью, которая душит лагерь. А что касается Нуры, то я вдруг — по непонятной причине — уверился, что больше ее не увижу никогда.
Меня била сильная дрожь, а в том тонувшем во тьме мире, который окружал меня, время от времени сверкали черные правды, разрывая мрак, как мечи, мощно врывались в мою душу и застывая в ней навсегда.
Потом в голове зашумели голоса. Я слышал множество загарид и громких лозунгов. Потом я услышал крик и звук разламывающихся с треском маленьких костей. На секунду все стихло, и я услышал голос Нуры, который произнёс: «береги себя, Халиль». Я старался зацепиться за эхо ее голоса, но голос тут же потерялся. Вместо него я стал слышать другие голоса: «…не только он один, нас всех сделали чужими на своей земле». Кто это так сказал — я не вспомнил. Потом другая женщина стала повторять: «когда он проснется и увидит, что он мертв, он поймет, что то, что случилось, было правдой, а не кошмарным сном». Она повторяла это много раз, громким голосом. Я закрыл уши, чтобы больше не слышать ее, но голос ее продолжал звучать: