Вернись домой, Халиль полностью

Она подняла слабую голову, посмотрела туда, где поверх тьмы и руин должно было быть небо, и искренно попросила Бога о быстрой смерти.

Потом она вновь увидела ее — увидела вдали смерть, идущую к ней. Смерть шла медленно, и хаджжа Сурайя нетерпеливо спросила: почему не спешит? Почему конец не наступает сразу? Какая польза от нахождения на этом свете еще несколько часов, особенно когда не осталось никакой надежды?

Она видела смерть, идущую к ней медленными шагами, и ей ничего не оставалось, как только с тоской ждать ее прибытия.

Я проснулся и обнаружил себя лежащим на чистой и теплой кровати.

— Где я?

— В больнице! — ответила мне девушка, стоящая у кровати.

Я замолчал. В этом месте царила некая странная тишина. Не было ни бомбардировки, ни взрывов, ни криков. «Я еще жив?» — спросил я себя, ощупывая кровать пальцами, видя медсестру, и главное — не чувствуя боли.

«Может быть, все это мне кажется или снится? На самом же деле я сейчас нахожусь на середине расстояния, отделяющего жизнь от смерти. Если это так, то я предпочитаю достичь смерти, чем вернуться в жизнь», — думал я.

— Тебя привезли сюда вчера. Ты был без сознания, — сказала медсестра.

Я посмотрел на нее и спросил:

— А они?

— Кто?

— Израильтяне.

— Их танки и войска ушли из всех городов вчера!

— Значит, осада кончилась?

— Можно так считать, хотя они до сих пор на окраинах городов.

— А лагерь?

— Из лагеря они тоже ушли, но все еще не разрешают медикам и международным комиссиям входить туда. Говорят, что они творили там ужасные преступления.

— А моя бабушка? — спросил я испуганно.

— У тебя есть бабушка в лагере?

— Да.

— Не знаю. Говорят, что все, кто спасся, находятся в стрессовом состоянии из-за ужаса, который они там видели.

Я замолчал: «Я тоже спасся и, как всякий раз, в последний момент», — удивленно подумал я. Смерть вновь не тронула меня.

Чистыми глазами медсестры на меня смотрела та странная судьба, говоря: «я еще с тобой». «Куда собираешься вести меня?» — спросил я ее, но она тут же исчезла.

— Желательно, чтобы ты не двигался. Мы все сами тебе принесем, — произнесла медсестра и вскоре ушла.

Мне долго запрещали вставать. Я лежал под капельницей, но как только она иссякла — я встал, почувствовав в себе силы.

— Что-то нужно? — спросила появившаяся медсестра.

— Я пойду.

— Но ты еще не оправился.

— Я должен выяснить, что случилось с моей бабушкой. Может, я сейчас нужен ей.

Мои шаги были тяжелыми, будто мои ноги были закованы в железо, будто я шел не по земле, а по открытым ранам.

Люди ходили по улицам медленными тусклыми шагами, с разрушенными надеждами и мрачными лицами.

Дорога в лагерь одновременно вела и к дому Нуры. Как только я к нему приблизился — сердце сжалось, и меня охватила огромная печаль. Я чувствовал, что слезы вот-вот взорвутся в глазах. Времени было совсем мало. Я боялся, что в случае, если я зайду в дом Нуры, то опоздаю на встречу с бабушкой. Но, с другой стороны, в случае, если я пойду прямо в лагерь, я потеряю Нуру.

Колебания разрешились помимо моей воли. Как только я подошел к дому Нуры, то застыл на месте и пораженно смотрел, не веря своим глазам.

Дом был разрушен.

Голова моя вдруг стала пустой, как пространство, где нет ни света, ни голоса, ни лица, ни мыслей. В ней абсолютно ничего не было.

Я смотрел вокруг себя и ничего не видел. Будто я стал чужим в чужом мире, язык и символы которого я не в состоянии понять. Что касается моих мыслей и моего опыта в жизни и тех принципов морали, в которые я всю жизнь пытался верить — то ничего из этого не помогло мне понять, что происходит вокруг. Все потерялось, выпало из моей головы. В конечном итоге оказалось, что я нахожусь в непонятном мне мире. И мне было непонятно, как люди могут жить в нем и можно ли мне научиться его языку, отношениям и морали. И если я научусь всему этому — останусь ли я в итоге человеком?

«Где они?» — этот вопрос повторялся в глубине моего сознания, в то время как я пытался не слышать его и не искать ответа.

«Где ты, Нура, и что они сделали с тобой?»

Вокруг не было ничего, кроме развалин, смотрящих на меня с тем же удивлением, с каким и я смотрел на них. И, быть может, они задавали те же вопросы, которые задавал и я.

— Вы знаете жителей этого дома?

Я услышал позади себя разбитый голос. Я повернулся. За мной стоял мужчина лет пятидесяти, наполненный унынием. Рядом с ним стояли женщина и дети. Может быть, они были соседями Нуры.

— Да, знаю. А вы знаете, что-нибудь о них? — запинаясь, спросил я, испытывая при этом страх от ожидаемого ответа.

— Бедная! В течение всей осады солдаты оккупировали ее дом и превратили его в точку для снайперов. Ее с детьми закрыли в одной комнате и забрали себе все имеющиеся в доме продукты, оставив им лишь крохи. Более того запретили им выходить, угрожая, что смерть ждет любого, кто осмелится не подчиниться. Когда осада кончилась, то их выгнали из дома и разрушили его. Говорят, что они собираются построить на этом месте постоянную военную точку.

— Выгнали женщину с детьми? И только? А Нура?

— Я ничего не знаю о ней.