Пыталась уложить всё в голове, но ощущение было — как будто услышала об их смерти впервые. Всё было как-то не так, как казалось из Гамбурга. Слишком... по-настоящему.
Неосознанно ковыряя пальцем дырку в ажурной вязке рукава, переждала ком в горле и резь в глазах. Как раз проехали указатель на Разгуляевку. Местность стала смутно узнаваемой, затрепетало сердце.
— Откуда ты всё это знаешь, Лёш?
— Так это открытая информация, что тут... Ты лучше уточни у своих источников, почему они так с ней налажали.
Я пропустила колкий намёк мимо ушей.
— А что ты ещё знаешь?
Вскинул брови:
— Смотря, что тебя интересует.
— Ну... Например, что с Зойкой?
— Да ничего особенного. Сначала, сразу после того как получил твоё пистмо, я пытался её найти, чтобы, так сказать, поговорить по душам, но она скрывалась. Не от меня, конечно, а вообще. Времечко было беспокойное. А потом уже, гораздо позже узнал, что, оказывается, сразу после смерти мужа она эмигрировала в Грецию, свой местный бизнес продавала уже оттуда. Через три года вышла замуж за грека. Сейчас занимаются гостиничным и ресторанным бизнесом. Детей нет. — Говорил сухо и как-то отстранённо, словно параллельно гонял какие-то свои мысли. А может, обиделся, что отвергла его попытку пойти на близкий контакт? — Достаточно, или хочешь адрес знать?
— А ты можешь и адрес? Ты вообще кто, не агент ноль-ноль-семь, случайно?
— Могу. При должной подготовке, найти человека, где бы он ни жил, и собрать о нём информацию не так уж и сложно... Если, конечно, этот человек специально не прячется.
Намёк был не то, что непрозрачный, а прямо-таки в лоб! И я поспешно перевела его в шутку:
— О, так к тебе можно обращаться, если что?
Лёшка сначала довольно долго молчал, а потом вдруг повернулся ко мне:
— Он всё время на тебя так орёт?
Я не ожидала. Опешила, засуетилась и, наконец, просто пошла в контрнаступление:
— Ты... Тебя не учили, что подслушивать чужие разговоры плохо? — почувствовала, как разгораются щёки: — Не орёт он на меня! Он вообще, если хочешь знать очень спокойный и выдержанный! Он юрист и правозащитник, для него высшая ценность — это свобода и достоинство человека! Понял? И... И он просто волновался за нас с Алексом! И у нас нормальные, понял, нормальные отношения!
Замолчала, запоздало понимая, что среагировала неадекватно — словно оправдываясь, и, не найдя, что бы ещё сказать, просто фыркнула и отвернулась к окну. А если честно, было ужасно стыдно за Ника.
— Он бьёт тебя?
Я цокнула и закатила глаза:
— Ты совсем что ли? Нет, конечно!
Лёшка схватил меня за руку, требовательно сжал пальцы:
— Посмотри на меня. На меня посмотри, я сказал! — и, дождавшись, когда я демонстративно, с самым язвительным из всех возможных выражением лица повернусь к нему, повторил: — Бьёт?
И я вдруг поняла, что он не в обиженное самолюбие играет, а просто с трудом сдерживает ярость. На Ника. За меня.
Меня окатило жаром и почти неконтролируемым желанием сойти с ума и коснуться его губ своими. Столкнуться языками и, поддавшись его напору, позволить проникнуть в мой рот первым, опоить меня своим дыханием и страстью... Я поспешно отвела взгляд, слегка кашлянула, прочищая горло.
— Нет, Лёш. Правда, нет! — уже без сарказма и агрессии. — Клянусь, никогда этого не было и не будет, не такой Ник человек. Он очень достойный мужчина. Очень — Закрыла глаза, понимая, что говорю правду... Но от сжатых на моём предплечье Лёшкиных пальцев, всё равно словно искры рассыпались мурашки. Благо на этот раз рукава были опущены, и я могла не бояться быть пойманной с поличным. — Ты, мне так синяков наставишь...
— Извини, — опомнился он и убрал руку.
В Разгуляевку Лёшка въехал со стороны затона и, даже не спрашивая у меня дорогу, уверенно свернул на одну из улиц. На одну из трёх улиц! Всего трёх! А ведь когда-то Разгуляевка, от края до края, раскидывалась аж по обоим берегам Сохатки, да так широко, что местные негласно делили село на «старое» и «новое»
А теперь даже на этой, одной из трёх улиц, то и дело попадались заросшие бурьяном участки с заброшенными, никому не нужными даже на стройматериалы домами. Жилые же участки, были похожи на дряхлых, упрямо стоящих на слабых ногах, но таких же никому не нужных и давно всеми забытых стариков. В воздухе витал горький дух доживания.
Лёшка ехал медленно, внимательно поглядывая по сторонам и вдруг остановился.
— Приехали, — обошёл машину, встал возле меня: — Узнаёшь?
Я узнала. Но так смутно, практически наощупь: по расположению дома, по обломку ствола некогда раскидистой, плодовитой яблони возле калитки. Правда, самой калитки уже не было. Как и бо́льшей части покосившегося, заросшего буро-зелёным мхом гнилого забора. Как и крыши, и передней стены дома. А вот окна, выходящие на улицу, как ни странно, были целы. Покрытые слоем грязи и пыли, они всматривались в меня, как мутные, подслеповатые глаза старика и словно тоже силились узнать. И, думаю, тоже не могли.
