«Ты, глупая скотина, не суйся со своими россказнями. Знаешь, кто ты? Идиот, ты коммунистический подлипала, предатель своего народа. Поэтому тебе не нашлось места среди порядочных людей. Поэтому ты, точно собака, поджав хвост, потащился обратно. Но не надейся найти тут дурачков. Своими глупыми разговорами ты только заслужишь презрение латышского народа. Заруби себе это на носу. Ты сам убедишься, какая тебя ждет тут сладкая жизнь, хоть и будешь из кожи лезть и лизать коммунистам пятки. Они еще так стукнут тебя, что ты призадумаешься: не лучше ли было в Канаде посуду мыть и уголь рубить? А порядочные люди, настоящие патриоты своего народа, будут смеяться над тобой; придет время, и ты пожалеешь о своей дурацкой пропаганде. Сколько тебе платят за нее, предатель?»
Под письмом подписи не было. Юрис перечитал его, вернул Теодору и спросил:
— Когда вы его получили?
— Вчера.
Они помолчали. Юрис снова спросил:
— Вас это в самом деле очень задело?
— Не знаю, как сказать, — нерешительно ответил Теодор, — но сначала я ничего не понял. Почему? За что? Разве в том, что я рассказываю людям, как я там жил и как там живут другие, что-нибудь предосудительное? Я ни о какой пропаганде и не думал.
— Неужели вы не понимаете, — перебил его Юрис, — что, по мнению того, кто пишет это, вы сами — живая пропаганда… вы ведь посмели отказаться от благ капитализма и вернуться к нам? Вам надо было остаться там, подметать улицы или чистить ботинки, тогда они считали бы вас национальным героем, скитающимся на чужбине.
— Покорно благодарю, — сказал Теодор, — с меня этого героизма хватит.
— Поэтому приятель этот и выходит из себя.
— Я охотно ответил бы ему…
— Это трудно сделать. Адреса он, как видите, не указал. Однако, право, не стоит принимать это к сердцу, — сказал Юрис, разминая в руке поднятую с земли метелку овса. — Тип этот отводит душу. Ну и пусть. Как видите, тут дело чисто политическое.
— Я не думал об этом, — сказал Теодор. — Меня тянуло на родину, и я поехал. Вы не знаете, что значит находиться на чужбине и любить родину. Ох, как это трудно!
— Вот за эту любовь вас и ругают, дорогой друг! Вот что вам надо понять раз и навсегда. Может быть, это письмо не последнее. Только, ради бога, не вздумайте чего-нибудь бояться!
— Да нет, — махнул рукой Теодор. — Но когда я прочитал письмо, у меня было такое чувство, будто меня кто-то ударил…
— Они ничего не могут сделать вам, — сказал Юрис сердито, — они могут только брехать и грозить кулаком за вашей спиной. Если вы настоящий мужчина, — а я вас таким считаю, — то наплюйте на этих негодяев, не обращайте на них никакого внимания…
— Спасибо вам. — Теодор кивнул головой. — Я уже на такой подавленный, но должен признаться — неприятно получить такое письмо. Очень неприятно. Я даже не знал — показывать ли его кому-нибудь?
— И правильно сделали, что показали, — сказал Юрис. — Письмо это касается не только вас, а нас всех. Между прочим, мы с вами еще по-настоящему не говорили. Что вы собираетесь делать — продолжать образование?
«О чем он говорит? — подумал Теодор, и ему захотелось рассмеяться. — Продолжать образование? Как? Я знаю, что они тут все учатся независимо от возраста и работы, но это не для меня… Для этого нужен энтузиазм, а у меня его нет. В мои годы… нет, по правде говоря, я кажусь себе гораздо старше своих лет».
И он сказал:
— Куда уж мне! Я и не думаю об этом. Надо работать — и все. А там видно будет.
— Глупости! — резко воскликнул Юрис и тут же виновато улыбнулся: — Извините, но это, право, неумно. К чему зря терять время? Тысячи людей учатся заочно — что вам мешает? Так нельзя. Я знаю, как трудно учиться и работать. Я работал на заводе, а по вечерам бегал в среднюю школу. Теперь, может, будет еще труднее, но я все же буду продолжать.
— Учиться?
— Учиться. В сельскохозяйственной академии.
У Теодора вдруг появилось много вопросов. Как Юрис представляет себе это? Надо ли сперва подготовиться? И на кого он решил учиться — на агронома или зоотехника?
Юриса позвали к молотилке, и они расстались. Теодор решил про себя, что Юрис очень душевный парень. И никакой он не староста, как считают мать и Брикснис. Неужели правда то, что некоторые говорят о нем: будто он ведет распутный образ жизни. Что-то не верится. Но разве можно судить о человеке по внешнему виду? Теодор научился никому не доверять. А если это правда, то чем же он отличается от тех мошенников, с которыми он встречался на чужбине?
— Эх, — Теодор поморщился и быстро вернулся к риге. Но тут же он ушел за сарай, где его никто не мог увидеть, достал из кармана синий конверт, разорвал его на мелкие клочки и втоптал в землю.
Даце стояла наверху и помогала складывать стог. Охапка за охапкой, покачиваясь, поднимались наверх к наполовину уже сложенному стогу, и они с Ирмой Силабриедис, обе разгоряченные, молча работали.