Война вдруг сразу сблизила и сроднила его с товарищами, по крайней мере так думалось Сергею. На самом деле он никогда не был чужим для ребят. Он чувствовал признательность к товарищам, опять принявшим его в свою семью без обиняков, как равного. Единственное его желание было сейчас показать ребятам, что он достоин их дружбы, а единственным страхом — страх, что они вдруг подумают о нем плохо.
Боязнь за себя, за свою жизнь? Не разглядевши хорошенько войны, Сергей короткие перестрелки с противником принимал за серьезное испытание своего мужества. Да, вел он себя великолепно! (Один раз лишь огорчила угроза Аркадия отправить на кухню, но и это было как бы признанием его, Сергея Прохорова, бесстрашия.)
Жаль было, что никак не удавалось отличиться, и Сергей боялся, что до конца войны так и не удастся (войне — достижению победы — он отпускал совсем незначительный срок — два-три месяца).
Настоящий страх он испытал в этом бою, когда бесконечно долго гремело небо над головой и сотрясался бревенчатый потолок, грозя придавить всех, кто находился в блиндаже, и Сергея в том числе. «Сейчас! Сейчас!» — билась в голове мысль. Хотелось спрятаться куда-нибудь подальше, забиться в щель. Но разве мог так поступить Сергей? Что подумают ребята? И, наконец, он сам не мог допустить этого, лучше умереть, чем самому себе показаться трусом. Поэтому он не сидел на месте, как, скажем, другие (и он это с гордостью отметил), а солидно прохаживался по блиндажу и очень естественно, как ему хотелось думать, показывал свое презрение к грохочущей над головой смерти.
Но Федора не проведешь. Однажды, когда немного стихло, он хмуро сказал:
— Не мелькай. Сядь. Закури наконец.
Сергей обиженно сел, вытащил портсигар, но тут же спрятал — руки предательски дрожали.
«Впрочем, что же тут плохого? — успокаивал он себя. — Ребята тоже побаивались, лица у них были какие-то осунувшиеся, серые, и лишь Федор казался спокойным, только помрачнел чуть-чуть…»
Наконец бомбардировщики улетели, и мир, живой, красочный, опять развернулся перед глазами. Все остались целы, только в третьей роте ранило кого-то да разбило одну из восьми батальонных пушек; основной бомбовый удар пришелся по ложным позициям.
Сергей вместе со всеми испытывал огорчение из-за погубленной пушки, но он уже ничего страшного не видел впереди. Даже когда пошли танки, а за ними, группами, перебегая, вражеская пехота, и поднялся грохот, свист, винтовочная пальба и приходилось ежеминутно протирать очки и сплевывать хрусткую землю, — даже тогда Сергей не видел ничего страшного.
Он уже не боялся за себя, как если бы бомбежка утвердила его в мысли о неуязвимости. Было так, словно оторвался Сергей от собственной плоти и начал жить только в будущем подвиге: вот она, близится желанная минута, в которой он должен отличиться, — сегодня или никогда! Не беда, что минута пока не приходила, — она придет, враг еще далеко… Конечно, Сергей не сидел сложа руки, ожидая решительного мига, — у него много было работы (в работе своей он не видел ничего героического); Сергей выполнял ее быстро, если не сказать молниеносно, будто торопился все переделать сразу и приступить, наконец, к свершению подвига. Он лез в самое пекло, зубами скручивал порванные провода, носился по траншеям, разнося приказания командиров, а в минуты, когда никто не приказывал и не звал, прыгал в окоп к дружку Борису Костенко и рядом с ним стрелял по фашистам.
Четыре вражеских танка дымились далеко от первой линии окопов. Остальные шестнадцать с лязгом и ревом шли на взвод Купреева и роту Винникова.
Борис завозился, подтянул поближе к себе бутылки с горючей жидкостью и связки гранат, волнуясь, сказал Сергею:
— Ну, мужайся, друг!
Полное его лицо покрылось бледностью, а серые губы были плотно сжаты.
— Не бойся, Борис, — подбодрил его Сергей, — мы их сейчас… стукнем!
Борис резко повернул голову.
— Ты чего успокаиваешь, — со злостью сказал он, — сам не знаю, что ли? Тоже мне… — И, видя растерянность друга, смягчился: — Не бойся… В этом дело, что ли? Надо их тут уложить, гадов, — и все! И потом… — он совершенно неожиданно рассмеялся, — у меня много дел в жизни… Не верь, что тебя убьет, и тогда все будет хорошо. — Нахмурился и коротко, властно бросил: — Приготовь спички!
Передний танк, отыскивая проход в заслоне из противотанковых ежей, прогромыхал вдоль линии окопов и вдруг встал: на один миг над бруствером вырос Федор и с лицом, поразившим Сергея, — оно было исполнено того высшего, непередаваемого выражения страсти, какое бывает у человека только в бою, — кинул связку гранат и опять скрылся в окопе.
Танк вздрогнул от взрыва, тяжело пошел вбок, бешено вертя левой гусеницей, а правую пластом раскладывая по земле.
«Эх, черт! — с восхищением и досадой подумал Сергей о Федоре. — Опередил!»
Он поджидал этот танк, чтобы самому его подбить. Но некогда было жалеть и раздумывать об этом. Сергей подпалил запал, Борис метнул бутылку, она пролетела мимо; выругавшись, он схватился за вторую; торопясь, ломая спички, Сергей опять поджег запал. Эта бутылка разлетелась на башне.
