«…Предупредил некоторых… Это он обо мне говорит!» — подумал Сергей, и мучительный стыд овладел им, стыд за то, что до этой минуты совсем не думал о главном — о том, что пришел сюда защищать Родину, может быть, даже ценою жизни, а не тешить оскорбленное самолюбие жаждой подвига. Он испугался пришедшей мысли: а вдруг ребята думают, что он плохо относится к Родине? И Сергей едва не заплакал — от унижения, от пережитого страха в бою, от сознания, что он, как последний трус, испугался за свою жизнь, когда увидел мертвого Бориса…
Теперь ему хотелось все вернуть, чтобы повести себя по-другому… Тогда он не ждал бы томительно, что Аркадий вот-вот назовет его фамилию, как человека, не заслуживающего носить оружие. Если назовет, все ребята узнают его позор и скажут: «А, это тот самый Прохоров, «обстрелянная птица»… Нечему удивляться!»
Но Аркадий не назвал его фамилии, и Сергей с признательностью и надеждой, что, может быть, не поздно поправить дело — ведь опять скоро начнется бой, а у него, Сергея Прохорова, есть свои обязанности в этом бою, — вслушивался в слова Аркадия…
— Как ни силен враг, мы неизмеримо сильнее его! Однако не думайте, что враг оставит попытки сломить нашу оборону и что он ввел все свои силы. Это только разведка боем. Но мы уже видели его в лицо и стукнули прилично, и он не страшен нам, правильно?
Он закончил весело, под одобрительные возгласы бойцов.
…Вот странно! Сергей никак не мог представить Родину всю сразу, в одном образе. Лежа на дне окопа, глядя в высокое небо, он напрягал воображение, стараясь воссоединить отдельные обрывки прошлого, а они, калейдоскопично и нестройно наплывая друг на друга, не давали нужной и ясной картины. В детстве, оставшись без родителей, Сергей исколесил страну из конца в конец. Он был и на Севере, и на Кавказе, и в Минске, и в Хабаровске. Но везде одинаково было тепло ему, и везде он был хозяином. Потом — годы в детских домах, учение… Странно! Воспоминаний много, а никак не удавался общий образ. И это тревожило Сергея. Да, он жил, не задумываясь, все принимая как должное. А ведь люди умирали, чтобы он, Сережка Прохоров, жил…
Сергей вздохнул и закрыл глаза. Он не помнил, сколько пролежал так, неподвижно. Он думал о прошлом, стараясь привести в порядок разрозненные видения. Ясно и последовательно Сергей мог вспомнить только институтскую жизнь. Горькие минуты общего собрания, когда разбирали его, Сергея Прохорова, недостойное поведение, имели странную собирательную силу: как в фокусе, просматривались все дни — от момента поступления в институт до известия о войне. Вот Сергей видит себя в первый день занятий. Подошел в коридоре к Купрееву, спросил: «Можно ли курить?» — «Нет», — сказал Купреев. Нет так нет, мы люди не гордые. Титры… о них лучше не думать! Их стащил у Савельича какой-то непонятный, вызывающий теперь злость и недоумение мальчишка: «Все можно, все дозволено! Анархист», — сказал Ванин. С этим давно покончено — что понапрасну вспоминать! Хорошие минуты, когда в институте танцы и Сергей — капельмейстером. А еще лучше, когда горнистом. Ответственная обязанность — будить всех на физкультзарядку! Сергей просыпается раньше всех, лежит, прислушиваясь к тихому гудению радио. Наверное, только два человека в мире не спят в эту минуту: диктор и студент технологического института Прохоров. Оба ждут. В маленьком пятнышке мембраны тишина всей страны. Электрическое дрожание доносит шелест лесов и воды, металлические невнятные шумы и рождающийся, как предчувствие, как ожидание, звук заводских гудков. Потом возникает песня — сперва только мелодия, светлая, как утро, как воспоминания детства. В нее неторопливо вплетается густой бас, и вот во всех комнатах и этажах студенческого общежития звучит песня, сильно, торжественно, приподнято:
…Сергей лежал, обрадованно прислушиваясь к мелодии, — она крепла, крепла то ли в напряженном чутком воздухе, то ли внутри самого Сергея. Сквозь неплотно прикрытые веки он видел чистое небо и угадывал вокруг себя большую свою Родину, что медленно принимала строгие и четкие контуры одного, общего образа.
…Атака началась через час. Прощупав, видимо, слабое место в обороне, противник сосредоточил главный удар по правому флангу. Танки и пехота силой до двух батальонов навалились на соседнюю с ротой Ремизова роту Винникова.
Снарядом порвало телефонный кабель от командного пункта батальона к батарее, стоявшей у сахарного склада. Занятый своим делом, Сергей не видел, что происходило в роте Винникова. Оглушал взрывной грохот, слышались крики и отчаянная стрельба с вражеской стороны.
Оборванный кабель висел концами над воронкой; нарастив и крепко скрутив его, Сергей выбрался наверх и выглянул. Увиденное ошеломило его.
Бойцы роты Винникова бежали назад, к жилым домам, и впереди всех — сам командир. Обтекая бегущих вдоль леса, стремясь к сахарному складу, далеко оторвавшись от танков, по которым продолжали бить обе батальонные батареи, с воем катились гитлеровцы.
