В 1976 году, когда река Биг-Томпсон наполнилась муссонными дождями и затопила каньон, моя мать, Бет, отнесла меня в безопасное место, поднявшись сначала по крутому горному склону, а затем вскарабкавшись на гигантскую сосну, несмотря на то что ее тяжелые от грязи ботинки скользили по мокрой от дождя коре, несмотря на смолу на пальцах и в волосах. Мне был год, я была завернута в сшитое вручную детское одеяло, которое она обвязала вокруг себя, как перевязь. Я визжала всю ночь. Грозовые тучи закрыли луну, и ночь была черной, если не считать молний, которые, вспыхивая, освещали бурлящую реку, тащившую всякую всячину — покореженные автомобили, некоторые пустые, а иные полные мертвых тел, пропановые баллоны, проколотые, шипящие выпускаемым содержимым, деревья, такие же толстые, как то, на котором мы сидели. Каждая вспышка молнии освещала какую-то новую сцену, полную ужаса, которую мама могла видеть, а я нет, и все равно я плакала. Мама рассказывала эту историю снова и снова, мне или в моем присутствии, всю мою жизнь.
— Тебя всегда было нелегко успокоить, — говорила она. — Ничто из того, что я когда-либо делала, не могло тебя угомонить, даже спасение твоей жизни.
Вчера, когда я рассказала ей о работе, которую мне предложили в Управлении государственных парков и дикой природы в Денвере, о полном пособии, о моем собственном офисе, о зарплате, вдвое превышающей мою нынешнюю, она добавила:
— Вот и теперь тебя тоже ничто не может угомонить.
Затем она взяла свой бокал с коктейлем и сигарету, вышла на террасу и сидела там, пока садилось солнце, накинув поношенное одеяло на усыхающее тело, ее редеющие волосы походили на нимб и наводили на мысль о статическом электричестве. Маме всего шестьдесят пять, но она часто уходит в себя, слабеет, да и сердце пошаливает. Она стареет быстро и злится. Я все время думаю о вещах, которые знаю сама, но о которых не знает мама. Что у меня в животе растет ребенок, я почти уверена, что девочка, отца которой — любовника на одну ночь — я уже никак не смогу отыскать. Что, если я хочу получить эту работу, любую работу, которая будет лучше моей нынешней должности дежурной на въезде в национальный парк Роки-Маунтин, я должна ухватиться за нее, прежде чем моя беременность станет заметна. А еще я думаю о вещах, которые знаем мы обе, но не говорим вслух. Что в этом каньоне, в котором она меня вырастила, нет ничего нужного нам обеим: ни врачей, ни работы. Что ей следует отказаться от сигарет и джина, больше гулять, есть больше капусты. Мне тоже следовало бы все это делать, хотя я все равно не курю так, как она. Медицинские инструкции для конца жизни и для ее начала удивительно похожи.
Я наливаю в стакан клюквенного сока, без водки, и сажусь рядом с ней на террасе. Я много лет прожила в этом доме-лачуге на берегу реки Биг-Томпсон. Мой дед восстановил его после наводнения семьдесят шестого года, и я переехала туда после того, как окончила колледж. Когда мама в прошлом году вышла на пенсию, она перебралась ко мне, так что теперь моя жизнь похожа на детство, хотя ее стало труднее переносить после многих лет взрослой жизни.
— Да ладно тебе, мам, — произнесла я. — Мы могли бы прекрасно проводить время в Денвере. Искусство. Поэтические чтения. Уличные фестивали.
— Ты не городская девочка, Лотти. Ты будешь слишком скучать по этим горам.
— Мне тридцать два, мама. Я не ребенок. Нам нужны город и деньги прямо сейчас.
Разумеется, я буду скучать по этой хижине, которая кажется мне моей, даже несмотря на то, что мы делим ее с матерью, и в документе о праве собственности указано ее имя. В этом она права. Река течет быстро и, как обычно бывает в июне, поднялась достаточно высоко, чтобы перекрывать шум шоссе, проходящего по другую ее сторону. Каменная стена каньона напротив дороги становится розово-золотистой в последние часы дня, а верхушки сосен, выстроившихся вдоль крутого горного склона на нашей стороне реки, ловят свет заката и горят, как факелы. Каждый вечер дом, стоящий на самом дне каньона, погружается в темноту, хотя в небе над нами еще сияет убывающий свет солнца. Дерево, которое спасло нам обеим жизнь, все еще растет на крутом склоне над нами. Папа ненавидел эту хижину по крайней мере так говорит мама, поэтому его и моего брата Энди не было здесь в ночь наводнения. Тот факт, что папа ненавидел хижину, заставляет маму любить ее еще больше, как мне кажется, назло ему.
