— А вот лично я согласен с профессором. Подобные начинания, не подкрепленные соответствующими исследованиями и рекомендациями министерства просвещения, вредны и опасны… — вклинился в этот момент Вельяминов, мгновенно оказываясь в кругу внимания. — Более того, я бы с предельной осторожностью относился к людям, вводящим столь сомнительные практики в государственном учебном заведении. Я уж молчу о том, что излишние знания вообще не несут в себе ничего кроме вреда.
— Вот как? — Кронский прищурился. — Скажите, Дмитрий Саввич, а когда вашего внука, упавшего с крыши флигеля, спас от смерти мой студент, великолепно управляющийся с лечебными ментальными конструктами, но не имеющий диплома врача, вы ведь не выговорили ему за "излишние знания". Как так?
— Он пользовался конструктами одобренными министерством просвещения и Высшей медицинской комиссией, уважаемый Ратмир Ставрич. А не этими допотопными…. — Вздернул подбородок Вельяминов, но напоровшись на очень внимательные взгляды окружающих, резко дернулся и, развернувшись, чтобы покинуть нашу компанию, бросил мне через плечо. — А вам, любезнейший, я бы рекомендовал не высовываться со своими сомнительными идеями, если не хотите неприятностей.
— М-да… — задумчиво заговорил Всеволод Тверитич, в общей тишине провожая взглядом гордо удаляющегося чиновника. — А ведь с виду, такой приличный человек… Ну да ладно.
— Господин Старицкий, а как вы смотрите на то, чтобы принять в училище несколько моих студентов, а? — резко сменил тему Кронский и, заметив мой тоскливый взгляд, тут же уточнил. — На практику, только на практику! Я же прекрасно осведомлен о чудовищном конкурсе поступающих.
— Хм. Знаете, прямо сейчас, я не могу сказать вам ничего определенного… — ответил я. Конкурс в училище действительно был чрезвычайно огромным. Так что, периодически меня беспокоили то военные чины, радеющие за своих протеже, то не менее военные родственники, желающие пристроить своих чад в престижное в своей закрытости учебное заведение, пытаясь договориться о поступлении в обход экзаменов. И, поняв, что Кронский не относится к этому легиону непотистов, я облегченно вздохнул. — Все-таки, многие курсы в нашем заведении ведутся исключительно под грифом "секретно"… Но, я постараюсь что-то придумать. Тем более, что ваших студентов, наверняка, будет интересовать лишь та часть занятий, что непосредственно касается естествознания?
— Именно так… — обнадеженно кивнул профессор. — Я буду безмерно благодарен, Виталий Родионович, если вам удастся решить этот вопрос. И да, я наслышан, о чрезвычайной таинственности окружающей ваше училище, а потому, могу заверить, что не стану чересчур расстраиваться в случае неудачи.
Продолжить беседу, мне, к сожалению, не удалось. Заскучавшая среди многочисленных подруг Заряны Святославны, Лада довольно быстро нашла меня в окружающей мешанине мундиров и фраков, и мило улыбнувшись всей ученой компании разом, решительно вытащила меня к кружащимся в центре зала, парам.
Отлетав вальс, мазурку и еще добрую полудюжину танцев с незапоминаемыми названиями, я, в конце концов, взмолился, и после очередного тура вальса, мы покинули круг. Так, я был прощен за то, что бросил ее на растерзание "смольянинским львицам"… и награжден прикрытым веером поцелуем "за танец". После чего, утолив разыгравшуюся жажду, Лада вновь потащила меня в хоровод кружащихся пар.
— Виталий Родионович, расскажите, что такого вы сотворили, что хольмградское общество полнится слухами о вашем высокоблагородии? — поинтересовалась Смольянина, присаживаясь за столик у колонны, где я остановился, чтобы отдышаться после очередного танца. Лада слиняла к подружкам, а заводить беседу с кем-то из гостей, мне пока не хотелось. Так что, Заряна Святославна поймала меня в одиночестве и не стала плести словесных кружев, приличествующих на подобных сборищах, пусть даже, таких неофициальных, как у Смольяниной.
Честно говоря, ее вопрос меня сильно удивил. Я-то был уверен, что время слухов обо мне давно прошло, а оказывается…
— Заряна Святославна, вы же знаете, обо мне всегда, кто-то, что-то да говорит. И чаще всего, эти разговоры очень далеки от истинного положения вещей.
— Не скажите, Виталий Родионович… — покачала головой Смольянина. — Раньше, о вас, и впрямь, много г о в о р и л и, а сейчас пошли слухи…
— А что, есть разница?. — Не понял я.
— Огромнейшая, друг мой. Огромнейшая… — вздохнула хозяйка дома. — Впрочем, об этом, не здесь. Идемте в сад, там и поговорим, без лишних ушей… Вы же помните мой сад?
— Это был риторический вопрос, я полагаю… — хмыкнул я, следуя в кильватере Смольяниной. Но меня услышали, судя по насмешливому взгляду, брошенному Заряной Святославной через плечо. Конечно, ведь именно в ее зимниках я покупаю львиную долю цветов для Лады.
