Ксаррон придирчиво расправляет складки на парадном одеянии ректора — чем-то среднем между мантией и камзолом. По крайней мере, для камзола этот предмет одежды чересчур длинен и просторен, а для мантии слишком куц. Зато цветовая гамма меня ничуть не удивляет: россыпь золотых узоров по черноте бархата — любимые вариации кузена. Правда, он обычно обходится одним лишь чёрным фоном, потому что медовое сияние его волос затмит собой любую вышивку самыми драгоценными нитями.
Я сижу на ступеньках лестницы, рассеянно следя за родственником, прихорашивающимся с целью украсить своей хитрой физиономией приём в королевском дворце. Приём, на котором Дэриен объявит о «неожиданном» исцелении.
— Всё ещё не решился? — Вопрос Ксо вырвал меня из тенёт грустных размышлений о смысле жизни. Точнее, о полной бессмысленности этого процесса.
— На что?
— Пойти во дворец.
— Я об этом не думал.
— А о чём думал, позволь узнать? — Последняя складочка заняла предписанное место, заставив кузена удовлетворённо улыбнуться.
— Сам догадайся.
Конечно, ответ не слишком вежливый. Скажем прямо, хамский ответ. Впрочем, Ксаррон не обиделся, всего лишь развернулся в мою сторону и скрестил руки на груди.
— Я бы с радостью избавил тебя от словесных извержений, милый кузен, однако есть обстоятельство, не позволяющее полностью отказаться от такого вида общения с тобой, как беседа. — Любезное, но несколько занудное пояснение.
— И что же это за обстоятельство?
— Пренеприятнейшее и преогорчительнейшее: по твоему лицу совершенно невозможно понять, какие мысли тебя занимают.
— Так-таки и невозможно? — предпринимаю попытку удивиться.
— Представь себе! Но это утверждение относится лишь к тем моментам времени, когда ты пребываешь в некоторой изоляции. Проще говоря, когда размышляешь о чём-то своём. В такой ситуации твоё лицо выглядит совершенно мёртвым.
— Мёртвым? — Невольно передёргиваю плечами от странного холодка, пробежавшего по спине.
— Ну безжизненным, что, впрочем, одно и то же, — небрежно исправляется кузен. — По крайней мере, твои глаза перестают вообще что-либо выражать.
— А сейчас? — пристально смотрю на Ксо.
— Сейчас ты думаешь примерно следующее: «И когда этот надоедливый коротышка уберётся восвояси и оставит меня наедине с винным погребом…» Верно?
— М-м-м-м… — Неловко признавать, но догадка кузена правильна. Абсолютно. И мне милостиво дозволяют:
— Можешь ничего не говорить, знаю, что угадал. А ещё знаю, что ни в какой погреб ты не пойдёшь и пить ничего не станешь. Хотя бы потому, что эти твои планы уже перестали быть тайной. Ты странное и противоречивое существо, Джерон. В нашем разговоре я могу предсказать каждую твою обиду или радость, но, когда ты остаёшься один и смотришь… и не в даль, и не внутрь себя, а куда-то в пустоту… я понимаю, что мне ничего не известно ни о тебе, ни о твоих мыслях.
— Это плохо или хорошо?
— Это то, что имеет место быть! — заканчивает Ксаррон. — И кажется, я нашёл ответ на эту загадку…
— Неужели? Расскажи, не терзай!
— А ты действительно хочешь услышать мои домыслы? — На меня направлен взгляд, который можно было бы назвать искушающим.
— Но всё равно ведь услышу, не так ли? Выкладывай!
— Ах, какие мы сегодня непримиримые и настойчи-вые! — Притворный вздох. — Так и быть, скажу. Когда я разговариваю с тобой, меня не покидает смутное ощущение, что я… смотрюсь в зеркало.
— Сравниваешь меня с кусочком стекла? — Даже не стараюсь обижаться. Нет причин.
— Какое примитивное мышление! Я имел в виду суть процесса, а не его материальное воплощение. Допустим, ты способен отражать эмоции собеседника на него самого… Никогда об этом не размышлял?
— Размышлял, — почёсываю шею. — Это очень… обидно.
— Обидно? — Брови кузена подпрыгивают вверх, собирая складочками кожу на лбу. — Ну и заявление!
— А разве нет? Тебе приятно было бы сознавать, что люди, общаясь с тобой, ТЕБЯ НЕ ВИДЯТ?
— Приятно, неприятно… — укоризненное ворчание. — Есть такое понятие, как польза. А то, что полезно, уже не подлежит рассмотрению с других точек зрения!
— И где же тут польза?
— Да любой шпион полжизни не пожалел бы, чтобы научиться тому, что ты делаешь в силу своей природы!
— Но я-то не шпион.
— Хочешь, могу поспособствовать? Замолвить словечко, так сказать.
— Перед кем? Перед самим собой?
— Ну зачем так всё ограничивать и упрощать… В подлунном мире много достойных персон, не пренебрегающих подобными талантами. И потом, есть ещё моя мать.
— Тётушка Тилли? — Я содрогнулся, и совершенно искренне, чем вызвал заливистый смех кузена.
— Ты так её боишься?
— Боюсь? Вовсе нет! Я… опасаюсь.
— А вот это правильно! — одобряет Ксо. — Я сам временами опасаюсь своей любимой матушки, хотя нам нечего делить и не о чем спорить… Итак, не пойдёшь?
— Куда?
— Во дворец.
— Нет. Не хочу составлять тебе свиту.
