От удивления мой рот раскрылся, но я не смог вымолвить ни слова. Как это тут оказалось?! Да не просто оказалось, а стало «священным сокровищем», национальным достоянием мальгашей, оберегаемым веками?! На Мадагаскаре не могло быть ничего подобного!
Довольный моей реакцией, которую он принял за почтительное благоговение, Мписикиди изрек:
- Имя божественного оружия – Анвадхадроти. Оно выковано небесным кузнецом из застывшего солнечного света и хранит в себе его силу. Имя зеркального замка к нему – Белое солнце Андрапанагуны, оно показывает отражения, посланные в наш мир Белым солнцем.
Мое натренированное ухо уловило искаженный санскрит. Анвадхадроти могло когда-то произноситься как «Авадхья джьоти» - «неуязвимый свет». Андрапанагуна напомнило выражение «дарпана гуна», то есть «зеркальная сеть». Осознав это, я поразился пуще прежнего.
- Анвадхадроти отсекает любые тени, - пояснил жрец. – Солнце бывает белым и черным, оно заключает в себе доброе и злое, сильное и слабое, холодное и горячее. Солнце светит не только днем, но и ночью, когда мы не видим его. Магия древних богов способна проявить в зеркальном лабиринте невидимое. Я покажу тебе, чужеземец, как это происходит. Каменный зеркальный диск будет нашим проводником по лабиринту из миллиона путей, а нож будет нашим защитником.
Жрец приказал мне достать из шкатулки зеркало, сам же взял пурбу. Держа его перед собой на весу, он начал осторожный спуск в зал, туда, где у подножия нас все это время дожидался умбиаси Расамуэль.
Я двинулся следом как загипнотизированный, точно так же на вытянутых руках неся загадочное «Белое солнце».
Зеркало оказалось очень увесистым и теплым. Камень в его сердцевине сверкал в льющемся сверху свете подобно черной звезде о восьми лучах. Я забыл, как страстно мечтал только что перерисовать себе в блокнот знаки, выбитые на пьедестале. Сияние драгоценной звезды полностью подчинило меня своей воле. Наверное, это был черный алмаз или сапфир, но размеры его были просто устрашающими. Только ради того, чтобы его не украли охотники за сокровищами, следовало держать в тайне местоположение пещерного храма.
Вокруг корунда, заключенного в рамку из волнистого орнамента, вился по спирали другой узор, состоящий из всевозможных видов свастик – простеньких и усложненных. Символы повторялись, причем произвольно, и я рискнул предположить, что это не просто украшение, а некое послание. Знаки, похожие на свастики, возможно, являлись неизвестным науке видом пиктографического письма или его предтечей.
Но серьезно думать на эту тему я боялся. Все это требовало ясной головы и системного подхода. Впопыхах, на волне эйфории не следовало строить смелых гипотез.
С пурбой на руках, Мписикиди обходил пещерный зал по кругу. Я – за ним. Расамуэль присоединился к процессии последним. Так мы и шли, совершая некий ритуал, наматывая круги – первый, второй, третий… Постепенно я пришел в себя и не только хорошенько рассмотрел свой артефакт, но и с любопытством начал поглядывать по сторонам.
Сокровищница была великолепна! Настоящий дворец внутри горы, созданный неведомой цивилизацией. Строители не насиловали природу, не вгрызались в нее резцами, уродуя согласно собственным чертежам, а умело вписывались в то, что было создано до них. Резцы лишь поправляли существующее, отсекая лишнее и придавая линиям законченное совершенство. И даже то, что было возведено заново – пьедестал, ступени, рисунки и надписи на стенах, все это тоже гармонировало с дикой естественной красотой.
Нигде и никогда на острове я до сих пор не встречал ничего подобного и, наверное, переживал те же эмоции, что и французский путешественник Анри Муо, наткнувшийся в джунглях Камбоджи на затерянный храм Ангкор-Ваг.(**)
Понимая, что, скорей всего, никогда больше не смогу попасть сюда (а так хотелось! Хотелось привести в пещеру студентов, других исследователей – историков, археологов, лингвистов), я старался запомнить окружающее великолепие как можно тщательнее.
Зал тайной сокровищницы выбивался из малагасийских канонов. Мадагаскар заселялся в древности не африканцами (которые, казалось бы, совсем рядом, через пролив), а выходцами из современной Индонезии, жившими за тысячи километров от острова, поэтому и язык сегодняшних обитателей этих территорий принадлежит не к африканской, а к малайско-полинезийской языковой семье. Однако этот древний памятник культуры, как и тибетский нож, никак не могли принадлежать потомкам индонезийцев. Совсем не тот стиль, не тот размах и не тот культурный код. В каком-то смысле храм напоминал индийские и непальские аналоги, но не был им идентичен. Из общего, пожалуй, лишь расположение внутри горной пещеры и ряд колонн.
