В отчаянии я принялся оглядываться и звать на помощь, но в пещерном храме некому было откликнуться на мои мольбы. Мписикиди исчез, Расамуэль был при смерти или уже мертв, видение города исчезло, ниша – глухая и холодная – была пуста, и только чуть поодаль, на почерневшем мозаичном полу содрогались, догорая, останки гигантской стрекозы, виновницы нашего несчастья, в которую попали жгучие искры с кончика пурбы…
Я тащил на себе Расамуэля по подземному коридору до пироги, только на берегу поняв, что взгромоздил себе на закорки холодеющего мертвеца. Я сидел над ним и плакал, подвывая. Долго сидел, всю ночь, до самого утра.
Только с первыми лучами солнца я слегка очнулся. Вернулся в пещеру поискать жреца, не нашел его, но, поколебавшись, поднял валявшийся в нише нож. Хотел было водрузить его обратно на трон, в шкатулку, но ноги сами понесли меня прочь от ступеней, от этого жуткого места, от пережитого ужаса. «Белое солнце» так и осталось висеть закрепленным в нише – даже просто дотронуться до него оказалось выше моих сил.
Когда я выбрался из холодного зева пещеры вторично, стоял яркий солнечный день. Тела Расамюэля на берегу я не обнаружил – видимо, его утащил крокодил. Я сел в пирогу и, не умея ею толком управлять, лишь по наитию, тронулся в обратный путь.
Уже оказавшись в машине, я увидел в зеркале собственную прокопченную рожу и залитую кровью обугленную рубашку, догадываясь наконец, что боль, терзавшая меня, происходит не столько от моральных страданий, сколько от физических ран. Я думал, что совсем не пострадал, сознание не вместило в себя то, что довелось пережить, целиком, но сейчас, в окружении привычных вещей в салоне автомобиля, оно начало просыпаться.
На обратном пути я, не справившись с управлением, попал в аварию. Меня, потерявшего сознание (не из-за дорожного происшествия, скорей – из-за всего вместе) доставили в больницу. Мой рассказ о произошедшем в горах Анкаратры сочли бредом. Да я и сам скоро стал считать это игрой помраченного рассудка, тем более, что мой друг умбиаси Расамюэль вдруг оказался жив и здоров и на все мои вопросы лишь загадочно усмехался.
- Придет время, - бормотал он, - придет время, и ты все узнаешь. Сорок пять лет! Тебе надо подождать всего лишь сорок пять лет.
- Но через сорок пять лет я буду глубоким стариком! – воскликнул я. Невозможно ждать так долго!
- Тогда ищи ответы сам, - посоветовал умбиаси. – Но если хочешь мой совет, то лучше не делай этого. Ты видел достаточно и даже больше того, что было тебе изначально позволено увидеть. Будет хорошо, если ты перестанешь задавать вопросы тем, кто все равно тебе не ответит, и приготовишься просто ждать. Все должно идти своим чередом.
- Ты не хочешь мне ничего объяснить?
- Я просто не знаю, - вздохнул деревенский колдун. – Мписикиди знал наверное. А я, увы, нет.
Судьба жреца Мписикиди осталась для меня не проясненной, никто больше не захотел впустить меня в религиозный центр деревеньки, где он служил, да я, сомневаясь во всем, и сам уже стремился позабыть пугающие видения. Доказательством, что я вообще где-то был, служил лишь штраф, наложенный на меня за порчу чужого имущества (машины), и пурба, оставшаяся мне на память.
Умбиаси Расамуэль, повертев клинок в руках, вернул его мне, не желая связываться.
- Значит, и в этом есть свой скрытый смысл, - сказал он, - Солнечный нож выбрал тебя своим хранителем до поры, поэтому заботься о нем, как о самой любимой вещи. Считай, что такова воля Андрианаманитры.
- Но разве я не обязан вернуть артефакт обратно в храм?
- Нет. Нож хочет путешествовать в твоем багаже. Хочет попасть в страну Людей Севера, чтобы напитаться их мощью. Кто мы с тобой такие, чтобы оспаривать его выбор? Только не бери в руки оружия, чтобы не пострадать. Солнечный нож должен быть единственным смертоносным клинком, хранящимся в твоем доме.
- Я что ж теперь все кухонные ножи должен выкинуть? Это просто смешно!
- Кухонные ножи можешь оставить, - подумав, сообщил Расамюэль. – Они не убивали. Но если ты захочешь зарезать курицу, ищи помощника. Или покупай куриную тушку в магазине.
Я смирился. И перевозил за собой пурбу из города в город, из страны в страну, долгое время не решаясь с ней расстаться даже на сутки. Ответственность давила на меня, но было и что-то еще. Смутное ощущение, что я должен поступать именно так. И, конечно, гордость от того, что я оказался особенным человеком.
С прожитыми годами опасения заместились на привычку, а гордость переросла в гордыню, но я не замечал этого...
Да, пурба спасла однажды жизнь мне и моей Кате. Но в том-то и дело: лишь однажды! Второй раз ее волшебство не сработало, и моя жена погибла. Как же я разозлился за это на Солнечный нож! Я был полон гнева, негодовал и громко проклинал свою роль в нелепой, как мне казалось в ту пору глухого отчаяния, миссии.
Я любил жену, и ее потеря обрушила мой мир в прах. Не в силах справиться с горем, я решил сам избавиться от проклятого артефакта, обвиняя его в моих бедах...
