Они обменивались репликами, как мушкетеры уколами шпаг, задевая широкий диапазон тем: от функций артефактов до открытых порталов. Вик убедился, насколько старик крепок духом. Он все помнил, все подмечал, а его ум быстро реагировал на скрытые ловушки, помогая обходить острые вопросы и не особо проговариваться.
Мила, наивная душа, не улавливала подоплеки развернувшейся игры. Но оно и неудивительно. Целился Загоскин персонально в Виктора Соловьева, которого посчитал, как минимум, равным себе по степени посвящения.
Ни одна из затронутых тем не вызвала у профессора ни оторопи, ни острого любопытства. Чувствовалось, что он шел по знакомой дорожке. Диффузия (и неважно, в каких терминах ее описывали), «точки привязки», существование научной лаборатории, охота за древним наследием – все это являлось привычной частью его жизни. Вик не сообщил ему ничего нового.
Зато все-таки узнал кое-что сам и надеялся, что информация правдива. По описанию он опознал храм и постамент, предназначенный для Черного солнца – такой же в точности он видел в обледеневшем храме в Антарктиде.
Вне сомнений, профессор догадался, что сидящему напротив гостю слышать подобное не в новинку. На словах «чаша, из которой пил бог Андрианаманитру» он кинул взгляд на Соловьева и едва заметно кивнул с удовлетворением.
Загоскин не спросил, где и когда Вик видел подобную чашу, откуда прознал про нее, но зарубку на память себе сделал. Он всю жизнь искал «Черное солнце» и вот наконец-то встретил человека, возможно, способного к ней привести. Вик стал ему интересен.
Следовало воспользоваться этим обстоятельством, чтобы перетянуть профессора на свою сторону.
Однако Загоскин не спешил выражать лояльность и по-прежнему осторожничал. Его шитая белыми нитками попытка убедить, будто пурба исчезла из сейфа после пожара, легко обманула Милу Москалеву, но для Виктора явилась неприятным намеком. Иван Петрович словно бы сигналил ему: «Я знаю больше, чем говорю, но у тебя нет ничего стоящего на обмен. Разве что сведения о Черном солнце, но ты их мне не предоставишь, у тебя нет таких полномочий. Или все-таки есть? Ты способен поторговаться?»
Магические предметы, как повествуется в сказках, могли проявлять характер и дематериализоваться на глазах у изумленной публики, но в том-то и дело, что речь здесь шла вовсе не о магии. Квантовая физика, конечно, наука совершенно невероятная и дикая, особенно в том, что касается множественности миров, но даже она была неспособна объяснить, каким образом техническое устройство Дри Атонг исчезает из закрытой шкатулки без участия человека. Нож мог слегка измениться внешне при диффузии пространств, мог изменить набор функций (при условии наличия изначальной вариативности), но растаять без следа, оставив после себя пустую тару… Это больше попахивало дешевым фокусом, как представлялось Соловьеву.
Знавший толк в фокусах, он и сам владел приемами для отвлечения внимания. «Волшебное» исчезновение людей из запертого сундука – отличный пример того, как легко морочить людям голову с помощью яркой упаковки. Сундук вроде как на месте, а его содержимое – испарилось.
Именно пустая шкатулка, которую Загоскин держал на видном месте, а после подарил Миле Москалевой «на память», смущала Соловьева.
- Что, разочаровал я вас? – вслух допытывался Иван Петрович, сверкая хитрющими глазками из-под лохматых седых бровей. – Вы же ко мне за пурбой явились, так? А ее и нет! Я и Москалеву так сказал, когда тот приехал ко мне с этим вопросом.
Вику показалось, что, упоминая вновь и вновь имя Милкиного мужа, Загоскин провоцирует ее на определенные реакции. Мила реагировала: бледнела, пугалась, приходила в растерянность. Это было опасной игрой. Не буди лиха, пока оно тихо. Не известно, как поведет себя «глаз урагана» в ситуации полной неопределенности, однако Загоскин словно желал поэкспериментировать. Знал ли он, с каким огнем играет? И если знал, то чего добивался?
Вот тогда-то, чтобы поддержать девушку и не дать сорваться, Соловьев и взял ее за руку. Профессор, разумеется, заметил, но сделал вид, будто ему все это неинтересно. Ну, милуется молодежь тайком – что в этом особенного? Однако быстрый задумчивый взгляд, которым он одарил Виктора, указывал на сделанные выводы. Вик надеялся, что те были все-таки в их пользу.
Интересно, за кого Загоскин принял его? За Хранителя? Такого же Собирателя артефактов, как он сам? Или за авантюриста вроде Дмитрия Москалева, узнавшего о «магическом кинжале» из старой статьи?
Впрочем, с Москалевым вопрос оставался неясен. Вряд ли этот человек был столь глуп и падок на сенсации, каким его старался выставить Загоскин. Иван Петрович слишком хорошо его запомнил, да и на Милу Москалеву отреагировал совершенно по-особенному, выделяя ее из массы работников пансионата.
