И дело тут было не в фамилии. Во-первых, не такая уж редкая она, чтобы исключить однофамильцев. Во-вторых, если Дмитрий Москалев так ему не понравился, с какой стати симпатизировать его жене? Самое логичное – дистанцироваться от нее, молчать в ее присутствии, а не дарить книгу и шкатулку. И уж точно не распахивать гостеприимно двери перед носительницей одиозной фамилии!
В биографии Милы было нечто, пока Соловьеву недоступное, что привлекло Загоскина, вызвав в нем острое сочувствие. Но в присутствии Милы этот вопрос было бесполезно задавать. Загоскин не станет отвечать, а то и наврет с три короба, запутав все окончательно. Расспрашивать его о Москалевых следовало с глазу на глаз и вопросы подобрать такие, чтобы сразу развязать язык.
Когда раздался настойчивый звонок в дверь, Иван Петрович явно перепугался. Блудного сына он не ждал, это было очевидно, но, видимо, ждал кого-то еще. Им с Милой он открыл, когда убедился, что они – не те, кого он боялся. Но кого он боялся? Кто напал на него в пансионате? И связаны ли с этим страхом муж Милы и безымянный мужчина с перстнем на пальце?
Вик пожалел, что не успел вовремя задать вопрос, как выглядел перстень, профессор наверняка успел его разглядеть во всех подробностях. Однако в дверь продолжали звонить, и надо было принимать решение.
- Если ты ошибся, если это не Буди… - сказал ему с плохо замаскированной тревогой Загоскин. - Эх, лучше бы тебе не ошибаться!
Вик верил, что не ошибся в расчетах, но на всякий случай вышел вслед за хозяином квартиры в прихожую, попросив Милу остаться в кухне.
Загоскин предсказуемо топтался у двери. Глазок в ней был врезан низко, и ему приходилось горбиться, несмотря на то, что и сам он не был великаном.
- Папа, открывай! – глухо донеслось с лестничной площадки. – Это я, Буди! Я вернулся домой. Прости, что без предупреждения.
- Буди? – растеряно повторил Загоскин и оглянулся на Соловьева. – Но как?..
Это можно было понять двояко: и «как вы узнали?», и «как он тут, за дверью, оказался?»
Вик пожал плечами. По всему выходило, что Загоскин и впрямь не посвящал в свои секреты сына. Вот только это не означало, что сын сам себя в них не посвятил, потому как явился очень вовремя.
- Папа! Да не будь же ты параноиком! Открывай, я за тебя волнуюсь!
- Я узнал его голос, это правда он, - шепнул Иван Петрович и принялся отпирать замки.
10.2
10. 2
- Сейчас, сейчас, - бормотал Загоскин, гремя замками.
Вик прислонился плечом к стене, ожидая, чем все закончится.
Будучи дотошным, он не пренебрегал на первый взгляд излишними мелочами, поэтому о биографии Михаила Загоскина, обладателя милого домашнего прозвища «Буди» (что переводилось с индонезийского как «мудрец»), был осведомлен.
Сын Екатерины (Кайяны Вуландари) и Ивана Петровича Загоскиных пошел по стопам родителей в науку, только выбрал не лингвистику или археологию, а сложную область нейробиологии. Защитив кандидатскую, а спустя год и докторскую, отправился обмениваться опытом в Калифорнию. Если верить сегодняшнему заявлению старика, в Америку он полетел прежде всего за своей внезапно переместившейся невестой – по-видимому, ею была Агдалия Беглова, учившаяся с ним на одном курсе, а позже занявшая место аспирантки в Институте биологических исследований Солка. Но как бы там ни было, накануне диффузии фото Михаила Загоскина все еще красовалось на сайте Солка по соседству с фотографией Бегловой, и оба они значились холостыми.
Сейчас перед Виктором стоял смуглокожий (пошел в мать) и черноглазый мужчина лет 45-ти, мало напоминающий улыбчивую фотографию с сайта Института. Сходство, конечно, просматривалось, но, по сравнению со снимком, Михаил сегодняшний прибавил с десяток килограммов, поседел на висках и обзавелся очками в тонкой оправе, делавшим его взгляд излишне простодушным.
Шумно пообнимавшись с отцом и издав все положенные случаю междометия, Михаил затащил в квартиру три объемных чемодана и принялся раздеваться. На Виктора он никак не отреагировал, просто поздоровался, словно присутствие в семейном гнезде посторонних было в порядке вещей.
Вика это нарочитое пренебрежение удивило, но старый профессор выглядел счастливым и беспокойства не проявлял.
Наконец Михаил, одернув тонкий свитер цвета абрикоса, обратил внимание на подпиравшего стенку Соловьева.
- Папа, познакомь нас, пожалуйста, как следует.
Не дожидаясь рекомендаций, Вик выпрямился и сделал шаг вперед, протягивая руку:
- Виктор Соловьев, врач общей практики. Заглянул к Ивану Петровичу на огонек.
- Михаил, единственный сын Ивана Петровича, - живо откликнулся Загоскин-младший, отвечая на рукопожатие. – Я нейробиолог, занимаюсь пограничными состояниями сознания.
Лицо у Михаила было живое, округлое, с безвольным подбородком и без заметных морщин. Он был массивным, но рыхлым, и возвышался над своим отцом на целую голову, настолько же уступая при этом в росте Соловьеву. Пожимая его руку с широкой ладонью и короткими пальцами-колбасками, Вик однако ощутил в ней недюжинную силу.
