Эта идея Москалеву не очень зашла, он вообще не был любителем эпистолярного жанра, привык брать за счет личного обаяния, жестов и интонаций, мгновенно подстраиваясь под собеседника. Он догадывался, что с Милкой уже не будет как раньше, ее терпение истощено, и придется попотеть, чтобы убедить ее хотя бы выслушать его пламенный спич, да и Соловьев хлопот наверняка доставит. Однако в себе Дмитрий не сомневался. Все это происходило с ними не в первый раз, он и прощение просил, и подарки дарил – знал, на какие кнопки жать и за какие струны дергать.
- Я предпочитаю смотреть в глаза тем, с кем разговариваю, - произнес он. – Письмо можно выбросить, не читая, а вот уши не больно-то заткнешь, все равно придется слушать.
- Начните с малого. В вашем незавидном положении выбор невелик. Да и соперник в наличии.
- Соловей-то? – Москалев пренебрежительно фыркнул, хотя внутри у него все клокотало. – Ясно же, что этот тип ее обманул, очаровал, чтобы притащить в Межгорье и посадить в клетку. Мила понимает уже, что их встреча с этой смазливой рожей была не случайной. Должна догадаться, что целились не в нее, а в ее отца. Мила – умная девочка и после того, как вкусила все прелести жизни взаперти, наверняка кусает локти, что была такой дурой. Мне бы только добраться до нее!
На самом деле Москалев не знал, что будет делать с Милой. Не убьет – уже хорошо. Он вообще не считал, что жену надо убеждать и уговаривать. Понадобится – притащит к отцу, и там уж пусть у папаши болит голова, как образумить дочурку. А если выгорит с Патрисией, то придется притвориться, что он ее простил. До поры, разумеется, притвориться – не навсегда.
«Предательница при любом раскладе огребет по полной! – поклялся он себе, глотая обжигающий нёбо виски. – Соловьева в расход сразу и без раздумий, а Милка… заплатит за унижения и месяцы тюрьмы. И за папашку своего тоже! Пусть мучается подольше».
Милка боялась его вспышек, старалась их предупредить и избежать. Столкнувшись с его железной волей, гнулась и отступала. Напугать ее, внушить чувство вины – этот прием оставался действенным на протяжении всей их семейной жизни, и Москалев пребывал в убеждении, что он останется таковым и сейчас. Власть над ней сама по себе могла бы компенсировать затраченные усилия, но не сегодня. Сегодня ему этого было мало.
«Хоть бы она и впрямь успела согрешить с этим санитаром! – думал он. -Наказывать за дело приятнее, чем без веского повода»
Укоров недовольно покачал головой:
- С чего вы это взяли?
- Вы о чем? – очнулся Москалев, выныривая из возбуждающих дум.
- С чего вы взяли, что мишенью был именно Сперанский?
- Вы меня за дурака держите? Я знаю, кто вы такие, и знаю, какое внимание вы уделяете вашим конкурентам из «Ямана». Как ни прячь драгоценные козыри, но Милка наверняка угодила в их сети задолго до того, как оказалась на Урале. Конечно, мне не до конца понятен тот маневр с убийством и тюрьмой, мои воспоминания несколько отличаются от официальной версии событий, но если я предпочел их никак не комментировать, то оно не означает, что я упустил это из виду. Дочь Сперанского оказалась в Уфе, а потом и в Межгорье только потому, что это был ваш прокол. Ваш и конкретно де Трейси! Все из-за того нелепого отступления перед Иваном Загоскиным. Думаю, профессор проболтался.
- Думаете? Да кто позволил вам думать?! Не вашего ума дело, как и для чего господин де Трейси поступил так, как поступил! Вам запрещено лезть в эти материи. Ваше дело – убедить Людмилу Ильиничну вернуться к отцу. Справитесь – мы вас поощрим. Не справитесь – уничтожим. А будете рассуждать о том, чего вам знать не положено, жизнь в следственном изоляторе покажется раем. Садитесь и пишите письмо без разговоров! Если не умеете складывать слова на бумаге, я надиктую вам текст.
- А иди ты на*! – Дмитрий все-таки не сдержался.
- Вы соображаете, с кем говорите?
- А с кем я говорю? Я зять Сперанского, а вы кто такой?! Текст он мне надиктует, писатель хренов!
- Вы забываетесь! Придется вам кое-что напомнить! – Укоров предсказуемо схватился за пульт, собираясь послать сигнал в перстень.
Дмитрий зарычал и швырнул в стену стакан, брызнувший во все стороны осколками. Никакая боль сейчас была не способна его остановить. Невзирая на огненную вспышку, от которой едва не парализовало руку, он врезал в наглую морду от души.
Адвокат отлетел к двери, уронив пульт. Москалев, продолжая по-звериному рычать от боли и ярости, подхватил этот пульт и крепко сжал в кулаке.
Все оказалось просто! Даже слишком просто. Укоров копошился на полу, поскуливая и путаясь в собственных ногах, и в глазах Дмитрия вспыхнуло торжество. Не этому хлюпику тягаться с ним! Москалев жалел лишь об одном: что раньше терпел его власть.
- Вы крупно пожалеете! – проблеял Укоров. Он кое-как встал, держась рукой за сломанный нос. Ворот его светлого плаща был заляпан кровью.
