- Я не верю, - твердо ответила Милка, которой, чего греха таить, стало не по себе, Галя сумела-таки нагнать на нее жути. - Ты меня нарочно пугаешь, чтобы я к тебе на квартиру съехала. Но поверь, нет у меня лишних средств, чтобы половину аренды вносить.
- Да при чем тут квартира! - возмутилась та, хотя сама не раз и не два соблазняла переселиться к ней, потому что вдвоем снимать жилье дешевле. - Я сама видала, как тень на стене колыхалась, а утром – бац, и покойница в третьих апартаментах!
С Галочкой Мила сошлась быстрей всего. В принципе, сотрудники приняли ее хорошо, но как-то по-особенному дружить тут было не принято. Веселая и жутко болтливая Галочка, пожалуй, отличалась от остальных в лучшую сторону. Она взялась опекать и наставлять новенькую, и Мила была ей благодарна, однако поддерживать всякие глупости не собиралась.
- Как знаешь, конечно, можешь и не верить, - легко пошла Галина на попятный. – Директриса наша тоже не верит. Она вообще у нас баба со стальными яйцами.
- Почему она не набирает новых постояльцев, если есть места?
- Обязательно наберет, спрос на наши услуги большой, но марку ронять не хотят. Наше заведение считается, без преувеличения, самым лучшим в республике, это не какая-то там богадельня, здесь все на совесть. Но и цены ого-го!
Милка не знала, что царило в других подобных местах, но этот дом престарелых ей, скорее, нравился, чем нет. Коллектив, за исключением сторожа, водителя и санитара (последний пил как лошадь и практически никогда не просыхал), был женским и молодым. Самой возрастной считалась повариха – ей исполнилось на днях пятьдесят пять. Милка, которой было двадцать шесть, неплохо вписалась в общество таких же одиноких сердец, как и она. У каждой ее коллеги за плечами была какая-нибудь личная трагедия или житейская неустроенность, поэтому беглянку из столицы приняли радушно. Что такое муж, распускающий кулаки, некоторые знали не понаслышке и сочувствовали искренне. Пусть особой, родственной близости ни с кем не сложилось, Милка чувствовала себя среди этих людей спокойно.
О стариках в пансионате действительно заботились: не грубили им, не бросали без помощи, хотя у постояльцев характер был часто не сахар.
Особо отличался старичок, проживавший в апартаментах номер двенадцать на третьем этаже. Можно сказать, он был местной звездой. Маленький, высохший, про таких говорят «в чем душа держится», но при этом он обладал задиристым нравом: мог довести Галочку до слез, мог нажаловаться директрисе «ни за что». Звали его Иваном Петровичем Загоскиным, и когда-то он был востоковедом-африканистом, знал несколько языков, в том числе и мертвых, писал книги, жил за границей, но потом, как выразилась Галочка, «впал в полный маразм». Его единственный сын уехал жить в Америку, и старик после смерти супруги остался совсем один. Сын поместил его в пансионат, регулярно созванивался с ним по скайпу, исправно перечислял деньги, только Иван Петрович все равно обижался на него и сильно тосковал по прежней вольной жизни. От этого он с каждым месяцем делался все раздражительнее, а когда ему начали отказывать ноги, так и вовсе превратился в желчного забияку.
Милку в первый же день предупредили, чтобы она не принимала грубость вредного старикана близко к сердцу.
- Иван Петрович любит хулиганить, - пояснила Галочка. – Постоянно нас на прочность испытывает, и если что-то ему не понравится, сразу сыну в Америку звонит. А тот – директрисе. Но иногда у Иван Петровича случаются приступы меланхолии, и тогда он просто молчит, не разговаривает почти. Если честно, в такие дни с ним комфортнее всего.
Впервые Мила застала старика именно в такой, меланхоличный период, когда медсестры не могли на него нарадоваться. Ей Иван Петрович показался безобидным. Старик сидел в инвалидном кресле у большого окна в холле, держал на коленях раскрытую книгу, но не читал, а смотрел в заснеженный сад.
Увидев Милу, проходившую мимо, он поманил ее к себе:
- Новенькая? – поинтересовался хриплым голосом. – Как зовут?
- Людмила Ильинична.
- А я Иван Петрович, будем знакомы. Поможешь добраться до моей комнаты, Людмила Ильинична?
Кресло Загоскина было дорогим, с электрическим моторчиком, но Мила понимала, что старому профессору требуется не помощь, а дружеское общение. Самое страшное проклятие в таких местах, как это, - отсутствие привычного круга, с кем можно поговорить по душам. Поэтому она с улыбкой взялась за ручки кресла.
Пока они катились к лифту, старик молчал, а в кабинке, разглядывая в зеркале ее отражение, спросил:
- Откуда к нам эта редкая птица залетела?
Мила даже не сразу поняла, что это о ней, всерьез собралась искать глазами птицу.
- Из Москвы.
- Из Москвы, значит… Странно. А на Мадагаскаре была?
- Да, - кратко ответила она, нажимая кнопку третьего этажа. Двери с легким шелестом съехались, и лифт плавно тронулся вверх.
