Министр жестом показал, что больше ничего не желает и девушка может идти. Та поклонилась и вышла из кабинета. Зарине было семнадцать лет. Ровно столько исполнялось Лирте в день смерти… Яков по какой-то причине не мог прийти тогда, но именно он, первый министр, настоял на том, чтобы сын обязательно пришёл, чтобы обязательно присутствовал рядом со своей сестрой в такой знаменательный день… Почему всё получилось именно так? Разве взрыв не мог грянуть в другом месте? В кабинете самого Делюжана, в столице, когда он работал, например… Или где-то ещё — на улице, в карете, в кофейной, куда каждый день ходил министр… Где угодно, только не там, только не в доме на Сосновой поляне, где жила семья Делюжана… Где угодно, только не в том доме.
Министр всё ещё жалел о том, что произошло тогда. Впрочем, куда более странным было бы, если бы он не жалел об этом. Его семья… Его дети… Всё безвозвратно ушло. И остался только он, семидесятилетней старик, управляющий государством, которое, фактически, теперь заменяло ему всё: семью, жизнь, любовь… Он жил так, как предписывал закон. Ровно так и никак иначе. Просто потому, что ничего, кроме этого, ему и не оставалось. Он мог только сидеть здесь, в этом кабинете, и думать о том, что ничего другого ему не оставалось.
Молодой человек стоял перед отцом и хвастался тем, что его приняли, а значит, уже скоро должны назначить командиром. Его сестра, бледная худенькая девочка, светленькая, вечно напуганная, стояла рядом и заворожено наблюдала за этим. Женщина, вышедшая в тот момент и увидевшая сына, ахнула. Правда, видимо, он была не слишком то рада тому, как выглядел сейчас её ребёнок.
— Подумай, что отец тебе скажет, Яков! — укоризненно сказала она. — Ты же знаешь, он всегда был против твоей идеи стать военным!
Парень усмехнулся и, подойдя к сестре, что-то шепнул ей на ухо. Девочка кивнула и будто бы взлетела по лестнице, помчалась в кабинет отца. Парень засмеялся и развёл руками. Женщина покачала головой. Её сын всегда был слишком своевольным, своенравным, из-за этого он всегда впутывался в огромное множество разнообразных конфликтов… Милану беспокоило это. Её мальчик не мог найти общего языка даже со своим отцом. Что говорить о ком-то другом? Её ребёнок почти всегда лез туда, куда ему лезть не следовало.
— Яков! — услышала расстроенная женщина голос своего мужа. — Яков! Я думал, мы с тобой обо всём поговорили!
Милана вздохнула. Этот тон её мужа, отца её детей, означал только одно — тот сильно рассержен, а значит, Якову обязательно влетит за его дерзкую выходку. Парень же только смеялся. Сколько помнила женщина, её сын почти никогда не унывал, всегда был в центре всех событий, всегда умел поднять остальным настроение. Всем, кроме своего отца, который по своей натуре был человеком куда более спокойным и не желал каких-либо перемен.
— Отец! — воскликнул Яков, всё ещё смеясь. — Ты сам не выполнил своего обещания! Ты подавал документы на моё зачисление в министерство, а мы договаривались на кое-что другое, если ты помнишь!
Лирта укоризненно посмотрела на брата. Тот смеялся. Тот всегда смеялся. Особенно тогда, когда затевал спор с отцом. А Милана лишь вздыхала— когда её муж и сын начнут ладить, как подобает нормальной семье?…
Делюжан с грустью смотрел на фотографию сына, стоявшую у него на столе. В последние пять лет жизни Якова они слишком сильно ссорились, они никогда не находили общий язык, и Милана так расстраивалась из-за этого… Сейчас министр отдал бы всё, чтобы его семья снова была с ним. Так же, как и раньше…
— Зарина! — крикнул мужчина. — Принеси мне ещё кофе!
Про себя министр думал, что только работая, отдавая и выполняя приказы, он может чувствовать себя так же, как и раньше. Хотя бы чувствовать. Каждый раз осознавать для себя то, что как раньше никогда не будет, было пыткой. Делюжан чувствовал, что не сможет выдержать воспоминаний о семье, каждый раз с новой силой и особенно болезненно накатывавших на него.
Альфонс Браун нервничал. Он сейчас находился в королевском дворце. Он сейчас мог найти Марию. Но той нигде не было. Нигде… Тюрьма была пуста. В ней не было абсолютно никого, все камеры пустовали, там даже было чисто, хотя, когда Ал заходил туда в прошлый раз, там было ещё более неприятно находиться… Низкие своды, будто бы давящие, будто бы пытающиеся раздавить, уничтожить другого человека, будто бы готовые разрушить всё, что было создано матерью-природой, полумрак, из-за которого создавалось впечатление, будто бы это даже не тюрьма, а ад, адский холод, благодаря которому редкий узник раньше осмеливался уснуть, и абсолютная тишина… Альфонс был удивлён. Когда он был тут в прошлый раз, тут было куда более шумно… Более шумно…
Если Мария была тут одна, подумалось Алу, она наверняка молчала. Молчала просто потому, что говорить что-то в подобной ситуации представилось бы ей излишним… И парню показалось, что, если он сейчас выкрикнет её имя, позовёт её, она может услышать и ответить ему… Она же всегда отвечала…
— Мария! — крикнул Альфонс. — Мария!
