Хоффман смотрит на Аннэт, но будто бы снова не видит её. В голове вдруг проносятся все те смерти, в которых он был косвенно или напрямую виновен. Аннэт, Мари, Маргарет, мама… Другие его не интересовали. Они были чужими, их боль была чужой, и их боль казалась куда более слабой. Впрочем, страдания всех, кроме Мари, казались слабее. Муки драгоценной сестрёнки казались собственными. Только её…
— Я не сожалею, что всё так вышло, — тихо произносит граф. — Всё должно было случиться именно так. Я только ускорил процесс.
Мужчина сам не узнаёт собственный голос. Слова произнесены так тихо, что он сомневается, услышала ли их сестра. Впрочем, по лицу последней — явно услышала. Не могла не услышать…
На лицо девочки становится ещё неприятнее смотреть: она всё больше похожа на мать, на женщину, которой было плевать на то, что происходило с её собственными детьми; она не обнимала Мари, она приезжала даже реже, чем приезжал отец, когда их заперли в этом проклятом доме… Пожалуй, ещё один человек, который вызывал у Джорджа приступы жгучей ненависти…
Почему эта женщина поступала так жестоко с собственными детьми? Почему она не хотела их даже видеть? Георгу не было жаль её, когда она умерла, не выдержав смерти третьей дочери. Эта женщина не любила Аннэт, Мари и его, что она могла знать о любви к своим детям, об их жизни? Порой графу казалось, что он ненавидел её ещё больше, чем всех остальных…
В чёрных глазах Аннэт отражалась та насмешка, которая казалась Хоффману просто пыткой. Насмешка… Которую граф раньше никогда не видел, но которая казалась ему настолько знакомой, будто бы внутри него кто-то ухмылялся точно так же. Как будто сейчас над ним смеялась не его старшая сестра, погибшая двадцать лет назад, а кто-то, с кем он эти двадцать лет жил рядом… Кто это был? Как будто кто-то из глубины его сознания, тот, кто прекрасно знал его, его мысли, чувства, скрытые желания… Кто же это был?
— Неужели? — наигранно удивлённо произносит девочка. — Ты говорил Мари, что любишь её… Что она дорога тебе… Но она умерла из-за тебя… Неужели всё это время ты лгал?
Хоффман кидает в сестру записную книжку няни, забытую и оставленную на столике рядом с лестницей. Вещица глухо ударяется о стену и отскакивает назад, свободно проходя через призрака. Почему злость с такой силой вспыхивает в графе? Он уже взрослый человек, который прекрасно может контролировать себя, свои чувства, эмоции, мысли…
— Что ты можешь знать?! — вопль, вырвавшийся из груди мужчины, был больше похож на рёв раненного зверя. — Тебя не было тогда! Ты умерла за год до этого!
Ответом служит смех. Опять. Георгу хочется заткнуть уши, но что-то подсказывает ему, что слышать этот голос он всё равно будет. Будто бы смеётся вовсе не призрак его старшей сестры, а кто-то внутри него… Кто-то, кто хочет быть сильнее, чем он, вырваться наружу…
Мари… Он был так виноват перед ней, что не знал, как может загладить свою вину, не знал, сможет ли когда-нибудь не думать с горечью о том проклятом дне, когда он не смог ничего сделать, когда не был рядом… В тот день, когда девочке больше всего нужна была его помощь и поддержка. Мари… Бедная маленькая девочка, запертая в одном доме с сумасшедшим братом. С ним, Джорджем… Сможет ли когда-нибудь Мари простить его за свою смерть? Хоффману всё время кажется, что его сестра находится рядом с ним, стоит рядом, слушает, что он говорит, видит, что он делает…
— Мне казалось, ты убил меня из-за любви к ней, но, возможно, ты убил меня из-за своей прихоти…
Графу не хочется видеть Аннэт, её слова не дают ему покоя. Покоя, к которому он так стремился после смерти Мари. Жаждать отмщения было бы глупо: он сам виноват в её смерти, но он просто хотел, чтобы сестра его простила… Чтобы не сердилась на него за тот день, чтобы не чувствовала себя брошенной и одинокой, как тогда… Мари было бы лучше, если бы его, Джорджа, не было. Она бы не оказалась заперта в этом чёртовом доме, не умерла бы. Если бы у неё просто не было брата. В голове снова всплывает та фраза… «Исчадие ада»… Да, он был исчадием ада, без которого, возможно, всем было бы намного проще, но признаваться в этом себе совсем не хочется…
— Ты заслужила это! — кричит граф. — Заслужила! Ты сама виновата в своей смерти! Только ты!
Призрак снова смеется. Этот голос кажется настолько знакомым — эта интонация, противный смех… Хоффман сомневается, что выйдет из этого дома в здравом уме. Зачем он вообще вошёл сюда? Ах, да… Фотография! Мужчина с ужасом замечает, что, разговаривая с призраком Аннэт, он смял в руке эту фотокарточку. Семейный портрет семьи Блюменстрост разгладить не получается. Граф видит, что в приступе гнева, вероятно, тогда, когда Аннэт упомянула о смерти Мари, он умудрился испортить единственный сохранившейся снимок, что был сделан ещё до той злосчастной прогулки по развалинам. До того дня, который разделил жизнь всей семьи на «до» и «после»…
— Я всего лишь маленькая девочка, — тихо произносит приведение. — Глупо винить меня в своих ошибках…
