Память, пожалуй, самое ужасное, что только может быть. Именно из неё рождается боль. Из памяти о том, что когда-то всё было иначе, не так, лучше, из памяти о самом хорошем в нашей жизни и забытьи о самом плохом. Все несчастья приходят слишком неожиданно, слишком внезапно, застраховаться от них невозможно, как-то подготовиться к ним — тоже. Да и можно ли подготовить себя к мысли о том, что твой близкий человек скоро умрёт? Наверное, если он уже долго и тяжело болеет, если каждая минута его жизни сопряжена со смертью, с мыслями о ней, только о ней, это как-то возможно. Но не тогда, когда всё обрывается в один момент, в одну минуту, в одну секунду…
Делюжан смотрит на фотографию своей семьи и снова вздыхает. Как же тяжело ему было без них, без любимой жены, без дочки и без сына, который так часто доставлял ему проблемы, ставшие частью его жизни. Эти трое были смыслом его жизни когда-то, и после их смерти первый министр не мог выкинуть из головы мысль о том, что смерть придёт за ним очень скоро. Но смерть пока не приходила… Не приходила ни в тот ужасный год, когда он просто умолял богов о смерти, стоял в храмах и монастырях на коленях, ни позднее, когда жизнь, казалось бы, начала налаживаться, когда боль чуть-чуть приутихла, стала не острой, а тупой и ноющей. Прогремевший тогда взрыв изменил его жизнь. Очень изменил. И, министр мог это сказать, сломал его самого. Он был уже не тем человеком, хоть и пытался им оставаться. Делюжан стал совсем другим с того дня, который навсегда останется в его памяти.
Когда произошёл взрыв, Милана и Лирта погибли сразу, там на месте, а Яков умер почти через двое суток, так и не приходя в сознание. Ему оторвало ноги, а лицо было обезображено почти до неузнаваемости. Эти двое суток были худшими в жизни первого министра. Потому что они давали надежду. Несбывшуюся надежду. Врач тогда удивлялся, как парень продержался эти двое суток, постоянно говорил, что Яков должен был умереть ещё там, при взрыве… Эти два дня были ужасными. Делюжан почти забыл о Лирте и Милане, ему тогда хотелось только одного — чтобы остался в живых хотя бы сын. Тогда его не интересовало ничего, ничего, кроме жизни Якова. Остальное было второстепенным.
