Все люди гнилые там — внутри… Райан убеждён в этом. Сколько людей оказываются в чистилище? Да. Большинство из них отправляется в забытьё — в то место, где царит вечный покой. Но заслуживают ли они покоя — те, кто всю жизнь свою прожил в этом самом покое? Может быть, покоя больше заслуживают те, кто горел и сгорал в течение всей своей жизни, кто падал и поднимался, кто захлёбывался в собственных грехах и добродетелях, кто кричал, кто ненавидел, кто любил — любил той эгоистичной, злой любовью, до синяков, до тошноты, до истеричного смеха, — пусть и не умел любить, кто чувствовал и страдал, постоянно страдал, ежесекундно, кто уничтожил собственную душу — изрезал на тонкие полосы, изорвал в клочья, изломал на части, сжёг, спалил? Может быть, они больше заслуживали покоя — алчущие, жаждущие, страждущие, причиняющие своим ближним вред, но живущие… Живущие для себя или для своих ближних, разрушая жизни, сметая города и сжигая миры на своём пути, танцующие по лезвию ножа изрезанными в кровь ногами, задыхающиеся от слёз с вечной улыбкой на лице, захлёбывающиеся смехом… Они были милы ему — эти пропащие души, которые не принимали ни в раю, ни в чистилище, ни даже в аду, обречённые на вечное перерождение и странствие по всем мирам. Они были милы ему — от них единственных он не испытывал такого чувства презрения, как от остальных… Они казались ему совершенными — тем, во что должна была превратиться душа любого человека. Он готов был служить им, преклоняться перед этими людьми, быть их рабом… Рабом тех, кто был готов рискнуть всем — человеческой моралью, своей — выстраданной и выношенной — любовью, даже собственной личностью — ради того, что считал верным.
Райан не мог не преклоняться перед этими людьми. Трепет, который он испытывал перед ними, нельзя было описать словами. В конце концов, сам Райан не был человеком, значит, и чувства у него были тоже — неподдающиеся описанию кем-то из людей. Девчонка, стоящая у окна, была именно такой — не желающей никому зла, но готовая идти по костям своих врагов, довольно умная, смелая, желающая жить только для себя, только для того, чтобы ей самой не было скучно… Должно быть, люди именно это и считали ужасным в человеке — отсутствие глубоких чувств и привязанностей, желание играть людьми, совершенно равнодушное отношение к морали… Какая глупость! Человека плохим делает вовсе не это! Слабость — вот что самое худшее. Мария Фаррел вряд ли была слабым человеком. Она нравилась Райану. Нравилась. Сара Эливейт тоже была сильна. Сильна по-другому. Она была гордой. А Марией Фаррел завладела гордыня. Замечательный порок, самый замечательный из всех… Как красивы, как любопытны эти две девушки — разные, словно день и ночь. Сара с пылающей душой и Мария с душою, вмёрзшей в кусок льда. Сара с любовью ко всему живому и Мария с равнодушием к этому же. Сара с любовью к себе и Мария с презрением ко всем другим. Обе своевольны. Сара порой кичлива, Мария же не бывает такой никогда. Сара порой надменна, Мария всегда проста в обращении с другими. Но только вот… Сара может дарить жизнь, Мария же умеет лишь забирать. Сара не может дать ничего, кроме своей любви, своего милосердия, которые она отдаёт в той мере, в какой только может отдать, Мария же может дать всё, но совершенно не желает что-то отдавать. Кажется, Фаррел писала стихи, рисовала, умела придумывать такое, что… А Сара была не слишком образована, не слишком умна… Райану думается, что он может вечно сравнивать этих двух девушек. Одна такая близкая, земная, в чём-то недалёкая и наивная, а вторая умная, возвышенная, но такая далёкая…
Райану нравится наблюдать, стоя в тени. По своей сути, он сам — тень. Это забавляет. Ему нравится смеяться. Пожалуй, именно поэтому он всегда понимал тех людей, которые пытались развлечься всеми возможными ими способами — беспутной ли жизнью, смертями ли других людей, уничтожением ли целых миров. Он понимал их… Потому что сам был таков. Он сам готов жертвовать всем — чем имел и чем не имел права жертвовать — для того, чтобы выйти из состояния скуки… Ему хочется, чтобы миры запылали вновь — чтобы всё стало, как было при Танатосе, человеке, который перестал быть человеком. Ему хочется хаоса, хочется разрушений… Ему хочется, чтобы люди кричали от ужаса, чтобы вспомнили свои глупые жертвы и молитвы им — исчадиям ада. Ему хочется… Мало ли что ему там хочется? Но он был больше, чем уверен, что девчонка, стоящая перед ним сейчас, даст ему всё это…
— Хотите шоколада, сэр? — смеётся девушка, не оборачиваясь и не отходя от окна. — Я почти не пила. Хотите?
