И смотрит своими чёрными глазами на него. Сколько тьмы в них? Сколько того холодного огня, от которого кровь стынет в жилах? Интересно, за какое время Райану удастся это выяснить? Понять Алесию оказалось легко. Слишком легко. Она была красивой куклой. Марионеткой с израненной душой, которую кукловод всё ещё пытается дёргать за ниточки, не обращая внимания на то, что целой осталось лишь одна нить… Алесия Хайнтс была сломанной куклой. Сломанной ещё до того, как демон взял её в руки. А потом — оборвалась последняя нить. Марионетка стала мёртвой.
И Райан выбросил её, как выбрасывают вещи, которые уже не починить, если эти вещи не слишком дороги хозяину.
Алесию было, пожалуй, даже жаль — ужасная судьба у неё сложилась. Но что же — стало быть, это было предрешено. Но сломанным марионеткам уже, всё равно, нету смысла жить. А без смысла жизнь становится настолько болезненной и мучительной, что Райан считал, что только оказал бедной девушке тот акт милосердия, который только было в его власти совершить.
Но Мария другая… С ней можно будет возиться долго — эта девушка была совершенно не согласна быть чьей-либо марионеткой. А именно такие куклы ломаются труднее всего. Райан ещё сможет вдоволь наиграться ею… Фаррел станет прелестной игрушкой… Даже более прелестной, чем Хайнтс. Её разум, её душа, её воля — всё это будет во власти демона. Стоит только понять, где же у этой девчонки нитки.
— До сих пор не боюсь, — кивает Мария, лишь пожимая плечами. — Я очень глупа, не правда ли?
Демон хищно усмехается. Забавно, что его серые глаза когда-то пугали Алесию… Бывшую же принцессу они, кажется, совершенно не пугают. Как не пугает и хищная ухмылка. Она стоит прямо, не горбится, не хмурится, не пытается как-то отстраниться. Стоит в том положении, в котором и стояла. Даже нисколько не напряжена. Напротив, вся её раслабленная поза говорит о том, как же спокойно и уютно она чувствует себя в присутствии демона…
Словно то, что они стоят в её комнате, говорит о том, что они находятся на её территории. Впрочем, может быть, это, действительно, так? Стоило затащить её, как Алесию, в трущобы и девчонка бы затряслась, как миленькая! Нет… Элис трясло даже тогда, когда рядом с ними были люди…Хайнтс боялась его постоянно с той самой секунды, как поняла, кто перед ней находится… Всё-таки, что о ней не говори — девица вовсе не была глупа.
Быть может, Мария хотела мести?
— Тогда, стало быть, хочешь отомстить? — спрашивает мужчина, радуясь своей догадке.
Многие люди хотят мести… Асбьёрн вот хотел мстить постоянно, ежесекундно и всем подряд. Без разбору. Этому парню было всё равно — кто ты, что ты ему сделал, где вы находитесь и всё такое. Ас впадал в ярость так легко… И он был так красив в своей ярости… Так прекрасен…
— Не хочу, — качает головой Мария. — Какой мне прок мстить за неё? Я видела её пару раз в жизни!
Равнодушна… Совершенно равнодушна! Она не ублажает его, не пытается задобрить, пытаясь подобрать нужные слова. Говорит то, что думает. Райан сам слишком лжив, чтобы не замечать чужую ложь. А Мария не лгала. Девушка совершенно не собиралась мстить за смерть Алесии. Впрочем, не Асбьёрном же она была. Хотя… И тот бы не стал портить отношения с Райаном из-за смерти какой-то там девчонки.
Мария улыбается задумчиво. Немного грустно и немного потерянно… Будто пытаясь что-то вспомнить… Как же больно смотреть на неё! Как же безумно тошно! Как же сильно начинает ранить его в такие моменты его одиночество… В голову почему-то закрадывается идея вложить ей чьи-нибудь воспоминания. Пусть помучается… Зачем она так навязчиво напоминает ему о погибших товарищах? Чужие воспоминания всегда так трудно чувствовать. Так больно… Это разрывает твою душу. И в конце концов, душа разрывается на части — взрывается от той боли, которую чувствует… Ужасное наказание. Малус всегда был изобретателен в плане пыток — изобрести такую никто, кроме него, не смог бы. Райан даже завидовал его фантазии. И он накажет эту девчонку за то, что так сильно ранила его, напомнив ему его друзей… Он накажет её — эту мерзавку, которая вырывала ему его душу сейчас.
Мужчина наклоняется к ней с полной решимостью осуществить задуманное, приближает своё лицо так, что их губы почти касаются. Девчонка ниже его. Пусть не настолько, насколько обычно ниже его женщины. Но ему приходится нависнуть над ней, чтобы было удобнее.
— Хочешь золота? Или, может, любви? — шепчет он ей в самые губы. — Или… Короны? Хочешь править?
Смеётся. Смеётся! Прямо ему в лицо! Какая возмутительная наглость! Какая поразительная наглость…
Снова становится невыносимо. Как могла она делать это — заставлять его чувствовать себя ещё более виноватым? Куда ещё более виноватым? Он безгранично виноват перед своими друзьями — он постоянно, каждый день, всю свою чёртову вечность шепчет их имена, в надежде когда-нибудь почувствовать себя прощённым. Ему так хочется битв, драк, пылающих миров — потому, что тогда он может хоть на несколько мгновений позабыть свою боль…
Ему так хочется покоя…
