Пожалуй, королю даже становится немного стыдно за то, что он заставил так переживать бедную девушку. Впрочем, благодарить за это нужно было Теодора Траонта — это он провёл, вероятно, весьма хорошо своё, стоило заметить, служебное время. Вряд ли за это можно было его упрекать — он выполнил своё задание и заручился поддержкой герцогини Флоры Илдиан. Так не всё ли равно, каким именно способом, если на казне это никак не отражалось? Если для того, чтобы добиться от Флоры Илдиан заветного соглашения, нужно было провести с ней целую ночь — что в этом плохого было для Ала? Пусть хоть женятся, хоть детей заводят — не его дело. Главное, чтобы герцогский род Илдиан поддержал его начинания — без этого могла свершиться ещё одна революция, а такого исхода для себя Альфонсу совсем не хотелось.
— Ну, надеюсь, в любом случае — вы приятно провели время, дорогой Теодор! — улыбается король.
Да, это было весьма забавно. Забавно разговаривать с человеком, что был старше тебя вдвое, как с ровесником. Подшучивать, смеяться над ним, над его привычками в открытую, не боясь показать этого. Забавно, что делает с человеком его положение в обществе — он может перестать видеть ту тонкую грань, которая раньше всегда казалась ему непреодолимым препятствием. И наоборот. Ал так свободно теперь мог разговаривать с Теодором Траонтом… Раньше они оба себе бы такого не позволили. И оба из гордости.
— О! За это Ваше Величество можете не беспокоиться! — смеётся в ответ герцог Траонт.
Они ещё о чём-то говорят. Смеются. Обсуждают какой-то из тех далеко идущих планов… Планов у них обоих много — Теодор тоже хочет сделать Орандор другим. И Альфонс Браун того тоже хочет. В конце концов, если у него появилась возможность управлять каким-то государством, нужно попробовать справиться с этим. Королевство Орандор было обыкновенным слабым королевством, в котором слишком уж много власти было у титулованного дворянства. Население этого государства было необразованным, а в тех примитивных органах управления царил закон кумовства… Да, пожалуй, это было не лучшим вариантом. А учитывая все эти предрассудки старины, костры там, вилы… тем более.
И Теодор Траонт как-то выскальзывает из кабинета. Ал даже не сразу замечает — когда. Впрочем, Теодор не так важен. Как, наверное, почти ничто не важно. Альфонс с какой-то непонятной ему осторожностью проводит по стеклу. Он совершенно не боится, что стекло треснет, разобьётся. Нет — в конце концов, это теперь его дворец. Он может здесь делать всё, что только душе угодно.
— Короля ведь могут назвать великим, не правда ли? — как-то тяжело произносит Альфонс, зная или скорее надеясь, что его никто не слышит. — Я хочу, чтобы меня помнили.
Он закрывает глаза. Снова. Чтобы увидеть те странные видения, которые преследовали его после того покушения. Видения, полные боли и холода, но в которых не было страха. Алу нравится видеть их. Нравится чувствовать себя тем человеком из своих снов. Храбрым, сильным, умным, прекрасно понимающем, как действовать… Альфонс Браун хочет быть им… Хочет стать человеком, который сможет разобраться во всех тонкостях этой треклятой политики. Хочет стать человеком, который станет достоин править этим королевством…
Женщина в золотом одеянии сидит на троне. У неё светлые волосы, заплетённые в косу, а на голове корона. Сами волосы у неё словно бы золотые. А на пальце золотой перстень с жёлтым камнем. Она и сама будто слеплена из янтаря и золота. И в отделке зала тоже преобладает жёлтый цвет. Жёлтые камни, оранжевые камни — сапфиры, бериллы, топазы. Позолота везде, где это только было возможно. Жёлтые, оранжевые, белые ковры, тяжёлые оранжевые занавески. И солнце. Как же много было солнца… Оно лезло сюда из каждого окна, из каждой щели.
В тронном зале здесь всё сверкало. Каждая поверхность, которую только можно было отполировать, была отполирована, каждый предмет, который только можно было позолотить, был позолочен… Солнце отражалось отовсюду. Слепило глаза, заставляло щуриться, закрываться от себя рукой.
Играет весёлая музыка. Но совсем не такая, какая звучала в Имештфорде. Даже в весёлой фальранской музыке то и дело звучали мотивы войны, оружия, страданий. Народ изголодался по войне даже тогда, когда война уже так давно велась… Это было странно, но император старался никогда об этом не думать. В конце концов, не всё ли равно, что там думают люди, если она поддерживают его начинания, признают его своим императором? Нет, совершенно не важно. В Зжане же в музыке нет отголосков идущей войны. Да и откуда им тут взяться? Эльфийский город находился ужасно далеко от империи магов. Они и о войне-то только слышали… В этих песнях нет ничего тяжёлого, ничего трагичного… В Фальрании даже в самой весёлой песни сквозила эта трагичность. Император привык к тем песням, к тем сказкам… Он родился, когда война была уже в разгаре. И он практически её окончил — лишь несколько королевств ещё не признавали его владычества над землями, что южнее Гайтонберга.
