Экипаж, поужинав, засыпал, и Катрин оставалась на палубе в одиночестве. Калейдоскоп мерцающего звездного неба, иногда зуд москитов, иногда приятная свежесть ветерка. Ночные вахты Катрин полностью взяла на себя. Мужчинам нужно было высыпаться, а командирше все равно не спалось. Бессмысленное лежание на горячей кровати тяготило. Сны приходили редко и не сны, а смутное и тягучее болото. Деревянное ожерелье Катрин с шеи не снимала, но связь "по технологии тов. Морфея" не возобновлялась. Вероятно, не хватало второго амулета — клык, полученный юной девушкой еще в первый раз пребывания на любимом Севере, остался у Флоранс. Оставалось надеяться, что и подруга поддерживает хоть какую—то связь с Блоод. Фло связь куда нужнее.
Катрин мучила себя догадками и опасениями, слушала далекий вой в холмах, чавканье и хлюпанье в тростниках. Ночи проходили спокойно, браться за оружие ни разу не приходилось. Квазимодо рассказывал о людо-муравьях, с которыми ему пришлось сталкиваться в здешних местах. Весьма неприятные насекомые, по рассказам одноглазого. Но к кораблю никто не совался. Катрин ждала рассвета. Иногда казалось, что всё нормально — Глорское побережье не так уж и недостижимо. Каких-то триста дней, может быть, даже меньше. Фло и детишки непременно будут там. Мышка скрупулезно изложит список своих прегрешений. С Цуцика придется сгонять лишний жирок. Все будет хорошо. Катрин старалась не стонать, — ведь тысячи, тысячи километров! Будь оно все проклято!
Звезды чуть заметно покачивались, зацепившись за верхушку мачты. Катрин прохаживалась по корме и крышке рубки. На левый бак не ходила. Там иногда слышался шорох, — бывший Цензор ворочался, кутаясь в плащ, пожертвованный расчетливым Квазимодо. Приговоренный вел себя послушно, — в основном молчал, — спрашивали о "Квадро" его теперь редко. "Инструкция" себя почти исчерпала. Днем Зеро — новое имя пленник принял безо всяких эмоций, — работал на палубе. В исполнительности ему отказать было нельзя — даже весьма требовательный к моряцкому делу одноглазый шкипер все реже считал нужным вразумлять смуглого работника. Зеро стал привычной деталью катамарана. Для всех привычной, кроме самой Катрин. Нет, она отдавала приказы приговоренному, по ее инструкции он ежедневно чистил гальюны и выбрасывал помои с камбуза. Но Катрин упорно не могла себя заставить допустить смуглого мыть посуду — это значило находиться с ним наедине в тесноте камбуза, а этого категорически не хотелось. Любовничек случайный, самец, жеребчик чертов — ненависть накатывала, стоило посмотреть на гладкую голую спину, на мускулы, переливающиеся под шоколадной кожей. Хотелось шагнуть ближе, вонзить нож в печень, хорошенько повернуть клинок и побыстрее столкнуть обмякающее тело за борт. Убрать мерзость раз и навсегда. Экипаж "Квадро" делал вид что не замечает как начинает скалиться благородная леди. Как-то к напрягшейся Катрин, рискнул подойти Квазимодо:
— Гм, моя леди, вы бы решили дело до конца.
— Не рано ему за борт? До моря еще далеко.
— Я не в этом смысле. Вы меня простите великодушно, не мое, конечно, дело. Но я здесь вроде шкипер, вы меня сами назначили.
— Ква, будь попроще. Наедине разговариваем. Что ты мне с этим животным сделать предлагаешь?
Вор почесал щеку и сказал:
— Надень на него ошейник. Раб должен выглядеть рабом.
— Сдурел?! Зачем мне раб? Тем более такой? Я вообще против подобной эксплуатации разумного существа. Хоть какой он разумный? Гнида прямоходящая.
— Вот-вот. Порядок должен быть. Как ни крути, а иначе как рабом этого типа не назовешь. Ошейник ему положен. Ты же хозяйка, должна за такими вещами следить. Я вполне понимаю, мне рабство тоже противно. Оно и коммерчески совершенно не оправданно. Но что ж поделаешь? Ты его не покупала и в кости не выигрывала. Он сам попался. Так обстоятельства сложились. Как говорит Жо, ирония насмешливой судьбы. Так что, Кэт, владей своим имуществом. Так спокойнее будет.
— Кому спокойнее? Мне, что ли?
— И тебе, — вор жизнерадостно улыбнулся. — Не переживай. Не нужен будет, продашь кому-нибудь. Сейчас рабами в каждом рыбацком поселке торгуют. Совсем мир скурвился.
— Знаешь, Ква, бери-ка ты его себе, — сердито заявила Катрин. — У тебя в барахле наверняка и ошейник отыщется, да и продашь ты его куда выгоднее. У тебя к таким вещам талант.
— Так не пойдет, Кэт. Таланты здесь не при чем. Он твой. И решать тебе.
— На нем что, написано, что он мой?
— Ну, да. Мы же его не на цепи держим. Беги куда хочешь, за борт прыгай, или прямо на берег ночью уходи. Свобода. Он знает, что мы его сейчас даже искать не будем. Но он себя целиком и полностью твоей вещью считает. Где это видано, чтобы вещи самостоятельно от хозяев бегали? Он твой, потому что тебя больше всего на свете боится. Вот ты его сейчас почти не трогаешь, а я каждый день учу без снисхождения. Он здоровый — ему по ребрам получить, все равно, что почесаться. А когда ты рядом, он глаза закатывает, как кролик слабоумный. Едва не мочится. Ты хозяйка, никуда не денешься.
