Неожиданно она перенеслась в тот день на каникулах, когда в последний раз слышала эту сирену, предупреждающую о приближении акул. Ей тогда было тринадцать. Они с Эрикой брели в прибойной волне, когда прозвучала сирена. Эрика была хорошим пловцом, лучше ее. Сирена вызвала у Клементины панику (этот звук), и, бредя к берегу, она оступилась, а Эрика схватила ее за руку. «Все в порядке», – огрызнулась Клементина, отталкивая руку Эрики в порыве того омерзительного раздражения, в котором она пребывала все две недели. Но мгновение спустя ей показалось, что вдоль ее ноги промелькнуло что-то скользкое и странное, и она инстинктивно протянула руку к Эрике. «Все хорошо», – успокаивающим, ласковым голосом проговорила Эрика. Клементина по-прежнему видела перед собой мокрую руку Эрики, на белой коже которой алмазами сверкали капли соленой воды, а на тонком запястье, как браслет, выделялись три воспаленных укуса. В дом Эрики блохи приходили и уходили, как времена года.
Клементина опустила смычок и попыталась представить свою жизнь без Эрики – без раздражения, вслед за которым всегда приходило чувство вины. Мелодия, состоящая всего из двух нот – раздражение, вина, раздражение, вина. Она взяла смычок и стала нарочно играть «волчью ноту», повторяя ее снова и снова, позволяя звукам разозлить себя и проникнуть в звуковой канал, раскачать барабанную перепонку, заползти в мозг и пульсировать в центре лба.
Она остановилась.
– Нельзя мириться с вольфтоном, – сказала ей как-то Энсли. – Следи за ним.
Поначалу, когда она стала пользоваться нейтрализатором «волчьего тона», стало легче. Только через некоторое время она осознала, что вместе с «волчком» пропало что-то еще. Звучание потеряло глубину. Ноты, окружающие вольфтон, как-то притуплялись, теряли четкость. Она подумала, что это похоже на ощущение человека, впервые принявшего антидепрессант. Боль проходит, но все вокруг тоже притупляется, становится однообразным и унылым.
В конце концов она решила, что ее вольфтон – это цена, которую ей приходится платить за все столетия, заключенные в красно-золотистых изгибах ее виолончели.
Может быть, Эрика – ее вольфтон. Может быть, без нее в жизни Клементины недоставало бы чего-то неуловимого, но важного – определенной глубины, определенной яркости.
А может быть, и нет. Может быть, без Эрики ее жизнь была бы прекрасной.
Клементина поняла, что голодна. Она отложила виолончель и по пути на кухню подняла ужасное узловатое ожерелье из ракушек и бросила его прямо в мусорное ведро. Подойдя к холодильнику, достала себе коробочку йогурта, подошла к ящику за ложкой, и первое, что она увидела, была ложка для мороженого с белым медведем. На днях Сэм искал ее. Мужчины. Возможно, все это время она лежала прямо перед ним.
Открыв йогурт, она зачерпнула полную ложку. Он был действительно очень вкусный. Сливочный, как говорилось в рекламе. Она была восприимчива к рекламе, но этот йогурт был и в самом деле очень вкусным. Он напомнил ей о вкусе первой еды после голодания.
Но она никогда не голодала.
Внутри ее поднималось какое-то чувство. Ее немного колотило. Она пихала ложку в йогурт и ела его чересчур быстро. Она думала о вступлении к «Весне священной» Стравинского. Пронзительный голос фагота. Странные, отрывистые звуки, перерастающие в экстатическое ликование. Ей захотелось услышать этот отрывок. Ей захотелось сыграть этот отрывок, потому что именно так она сейчас себя ощущала. В груди спиралью разворачивалось какое-то чувство. Может быть, в йогурт подмешаны наркотики? Или это просто чувство полного облегчения из-за того, что она продемонстрировала абсолютную готовность стать донором яйцеклеток, но ей не пришлось этого делать: альтруизм без совершения действия, лучше просто не бывает!
Из-за того ли это, что она сильно переживала из-за случившегося? Она никогда не забудет того дня, но сможет себя простить. И сможет простить Сэма. Если он из-за этого захочет расстаться с ней, она будет горевать, словно он умер, но, черт возьми, она справится с этим, она будет жить. Она всегда знала, что в ней это есть, что в глубине ее души есть эта маленькая твердая сердцевина – холодный, расчетливый инстинкт самосохранения. Она умерла бы ради детей, но не ради кого-то еще. Она не позволит, чтобы какое-то неправильное суждение определило ее жизнь – не теперь, когда с Руби все хорошо, когда перед ней вся жизнь.
Она вспомнила о словах Эрики: «Это ведь твоя мечта, Тупица».
Это ее работа. Эта работа принадлежит ей. Она выбросила пустой контейнер из-под йогурта, облизала пальцы и вернулась к виолончели – на этот раз не отрабатывать технику, а играть музыку. Где-то на своем пути она позабыла, что вся суть в музыке. В чистом, незамутненном блаженстве музыки.
– Он сейчас украдет это! – громко и четко объявила Холли.
– Ш-ш-ш! – зашикал Сэм.
Им никак не удавалось заставить Холли молчать во время фильмов.
– Но это так, посмотри!
– Ты права, но…
