Она говорила капризным тоном, но немного пришла в себя. Щеки ее вновь порозовели.
Клементина подобрала башмачок и села на диван. Взяв свою чашку, она отхлебнула кофе и встретилась взглядом с Эрикой.
– Idiot, – промолвила Эрика.
– Dummkopf[3], – пробормотала Клементина в чашку.
– Arschlich, – выпалила Эрика. – Нет. Не так. Arschloch[4].
– Отлично, – отозвалась Клементина. – Ты большая Vollidiot[5].
– Я забыла это выражение. – Эрика улыбнулась. – И кстати, verpiss dich[6].
– Сама отвали.
– Я думала, это означает «катись».
– Ты знаешь лучше меня, – заметила Клементина. – Это у тебя отметки были выше.
– И то правда, – согласилась Эрика.
Клементина старалась сдержать слезы радости или печали, она сама толком не знала. Это было странно, поскольку она постоянно чувствовала, что прячется от Эрики, что больше похожа на себя с «истинными» подругами, дружба с которыми протекала обычным, неосложненным, взрослым образом (имейл, телефонные звонки, коктейли, ужины, добродушное подтрунивание и шутки, которые все понимают). Но в тот момент ей показалось, что ни одна из этих подруг не знает, как Эрика, тех ребяческих ранимых и подчас некрасивых сторон ее натуры.
– Как бы то ни было, суть в том, что я амбивалентна, – сказала Эрика.
Откинув голову, она выпила кофе буквально за один глоток. Это была одна из ее причуд. Она пила кофе, как крепкий алкоголь.
– Что ты имеешь в виду?
– Я никогда особо не хотела иметь детей, о чем знаешь ты и о чем мне постоянно напоминают люди. Поэтому это инициатива Оливера. Я чувствую себя амбивалентной.
Похоже, она только недавно зациклилась на слове «амбивалентный» и стремилась употреблять его как можно чаще. Она, как политик, придерживалась одной основной идеи. Эрика погрозила Клементине:
– Между прочим, моя двойственность конфиденциальна.
– Да, конечно. Но если ты действительно не хочешь ребенка, надо сказать ему! Не следует заводить ребенка только для него. Выбор за тобой!
– Да, и я выбрала свой брак. Это мой выбор – мой брак. – Эрика встала. – Оливер мечтает иметь ребенка, и я не хочу лишать его этого. – Она подняла свою сумку. – Ой, кстати! – более мягко произнесла она. – На днях я разбирала старую коробку с памятными вещами и нашла это ожерелье. Кажется, оно твое.
Она вытащила уродливое ожерелье из ракушек и подняла его.
– Это не мое, – сказала Клементина. – Я всегда терпеть не могла такие.
– А я уверена – ну, может, я ошибаюсь. – Эрика собиралась убрать ожерелье в сумку. – Может быть, оно понравится девочкам?
Она посмотрела на Клементину странным пронзительным взглядом, как будто все это имело значение. Очень странная женщина.
– Конечно. Спасибо.
Клементина взяла ожерелье. Она не позволит девочкам играть с ним. Оно не слишком чистое на вид, и носить его на шее – все равно что надеть на себя колючую проволоку.
У Эрики был умиротворенный вид, словно она отмыла руки от какой-то гадости.
– Надеюсь, твои занятия идут хорошо. До прослушивания всего десять дней, верно?
– Верно.
– Как успехи?
– Не особенно. Мне трудно сосредоточиться. Все, что случилось, – Сэм и я – просто… ну, ты понимаешь.
– Значит, пора взять себя в руки, – отрывисто произнесла Эрика. – Это же твоя мечта, Dummkopf.
А потом она вышла прямо под дождь в своих практичных туфлях. Никаких поцелуев и объятий на прощание, потому что у них это не было принято. Их вариантом объятий были немецкие ругательства.
«Ну, ты все-таки выпуталась!» – подумала Клементина, убирая кофейные кружки. Никаких ежедневных инъекций. Она вспомнила о видео под названием «Собираешься стать донором яйцеклеток!», которое смотрела вчера, и как у нее сжимался от ужаса живот при виде милой щедрой женщины, с готовностью принимающей лекарство, увеличивающее выработку яйцеклеток.
Она уселась с виолончелью, взяла смычок и сосредоточилась на хроматических гаммах.
Последние несколько дней у нее в голове возникал образ маленького мальчика с миндалевидными глазами Руби и черными как смоль волосами Оливера.
Образ дрожал, как отражение на воде, а затем исчезал.
Ради всего святого, Клементина, как ты смеешь! Рука ее сильнее сжала смычок. В этом образе нет никакого смысла, потому что Руби унаследовала глаза от родни Сэма.
Ну вот, снова. Ее дружеский «волчий тон». Звук и вправду жуткий. Она ощутила его зубами.
Сэм постоянно говорил, что она излишне восприимчива к звукам, потому что музыкант, но она считала, что это не так. Просто он был удивительно невосприимчив к ним. Она ощущала зубами лишь несколько звуков – «волчий тон», особый пронзительный вопль Холли, когда ей докучала Руби, завывающую сирену на Макмастерс-Бич, предупреждающую о приближении акул.
