В плане понимания этого Пэм опережала свое время. Клементина научилась стесняться своей принадлежности к среднему классу белых задолго до того, как это стало модным. Ее мать была социальным работником и, в отличие от своих измученных, хмурых сослуживцев, никогда не утрачивала энтузиазма. Работая на полставки, она растила троих детей и имела собственное определенное представление о том, что происходит в мире.
Семья Клементины не была особенно зажиточной, но на фоне того, что делала Пэм, привилегии оценивались по другой шкале. Жизнь – это лотерея, и Клементина с малых лет понимала, что, очевидно, выиграла в ней.
– Что ты собираешься сказать Эрике? – спросила Пэм.
– Разве у меня есть выбор?
– Конечно у тебя есть выбор. Это будет твой биологический ребенок. Очень большая просьба. Ты не должна…
– Мама, – сказала Клементина, – подумай об этом.
В кои-то веки она выразилась определенно. Мать не присутствовала на том барбекю. И в ее памяти не отпечатались навсегда те жуткие образы.
Она наблюдала за матерью, которая, обдумав все, пришла к тому же выводу.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – смущенно произнесла она.
– Я собираюсь это сделать, – быстро проговорила Клементина, не давая матери возразить. – Собираюсь сказать «да». Придется сказать «да».
– С тобой все в порядке? – спросил Вид, лежа рядом с Тиффани в их темной спальне под непрекращающийся саундтрек дождя. – Не слишком расстраиваешься из-за нашего друга Гарри?
Благодаря красным бархатным, полностью затемняющим шторам Тиффани ничего не видела, кроме черноты. Обычно эта чернота воспринималась ею как роскошь дорогого гостиничного номера, но сегодня она душила ее. Как смерть. В последние дни она слишком много думала о смерти.
Хотя она и не могла толком рассмотреть Вида в их кровати кинг-сайз, она знала, что он лежит на спине, заложив руки за голову, как загорающий на пляже. Он мог проспать всю ночь в таком положении. Даже после всех этих лет Тиффани посмеивалась над ним. Какой небрежный, самонадеянный, аристократический подход ко сну. Очень похоже на Вида.
– Он ведь не был нашим другом, – сказала Тиффани. – Суть в этом. Был нашим соседом, но не был другом.
– Знаешь, он и не хотел стать нашим другом, – напомнил ей Вид.
И то правда. Если бы Гарри стремился завоевать их дружбу, это не составило бы труда. Вид был готов подружиться с любым, кого встречал в повседневной жизни: баристой и барристером, автомехаником и виолончелисткой.
В особенности с виолончелисткой.
Будь Гарри другим человеком, они постоянно приглашали бы его к себе и гораздо раньше заметили бы его отсутствие.
Но успели бы они спасти ему жизнь? Сегодня Оливеру и Тиффани сказали в полиции, что, вероятнее всего, Гарри упал с лестницы или же с ним случился удар или сердечный приступ и он в результате упал. Будет проведено дознание по делу насильственной смерти. Этого требует формальность. Полиция занимается расследованием – ставит галочки.
– Вероятно, он умер мгновенно, – сказал полицейский Тиффани, но откуда он мог знать?
У него не было результатов медицинской экспертизы. Он говорил это, только чтобы успокоить ее.
Так или иначе, посмотрим на вещи трезво. Будь они даже друзьями Гарри, они не были бы постоянно рядом с ним. Вероятно, он все равно умер бы, но все произошло бы по-другому. Он пролежал мертвым не одну неделю, прежде чем они вспомнили о нем. При мысли о тошнотворно сладковатом запахе ее замутило. Раньше от запаха ее никогда не рвало. Что ж, до этого она не знала запаха смерти.
Оливер был бухгалтером. Возможно, он тоже до этого не знал запаха смерти, но, пока ее рвало в цветочный горшок Гарри (Гарри пришел бы в ярость!), побледневший Оливер спокойно дозвонился до нужных мест, потрепал ее по плечу и предложил ей чистую, аккуратно сложенную белую салфетку. «Неиспользованная», – заверил он. Оливер – человек, которого надо приглашать в сложных ситуациях. Человек с салфетками и совестью. Этот парень – герой, хотя и чудик.
– Оливер – герой, – вслух произнесла она, хотя и знала, что, вероятно, Вид не хочет больше слушать о нелепом героизме Оливера.
– Он хороший парень, – терпеливо произнес Вид и зевнул. – Надо их пригласить.
Он сказал это автоматически и теперь наверняка лежит, вспоминая о последнем разе, когда их приглашали.
– О-о, я знаю! Давай пригласим их на барбекю, – предложила Тиффани. – Отличная мысль! Постой, ведь у них есть какие-то очень милые друзья! Кажется, есть одна женщина – виолончелистка?
– Это не смешно, – откликнулся Вид очень печальным голосом. – Нисколько не смешно.
– Прости. Дурацкая шутка.
– На кофе? – с той же печалью в голосе произнес Вид. – Можем пригласить Эрику и Оливера на кофе, а?
– Спи.
– Да, босс, – согласился Вид, и через несколько секунд она услышала его ровное дыхание.
Он моментально засыпал, даже в те дни, когда бывал расстроен или рассержен. Ничто не могло нарушить сон или аппетит этого мужчины.
– Проснись, – прошептала она.
