Ну, все. Скоро конец. Последнее послание в руках. Послание в никуда. Дневник одинокого, умирающего человека. Вот сейчас наберешься силенок и… Прочтешь, куда ж ты денешься. Узнаешь еще много интересного. Про себя и про него. Про то, что женщина, в принципе, неплохая и приличная. Обидеть такую грех. Пользоваться ею – можно. Потому что удобно. Что не любил… Надя, если не врать хотя бы себе, разве ты об этом не знала? Не чувствовала? Ни разу в голову не пришло? Книжек про любовь не читала? Как там, у них, которые любят, бывает?
Знала. И чувствовала. А вот верить не хотела! И мысли поганые гнала. Суров, сдержан, не нежен. Бывает. Разные люди, разные. А муж неплохой. Даже хороший – особенно на фоне остальных. И еще… Любила. Конечно, любила. Поняла это года через три после того, как они расписались.
Ждала его однажды, а он задерживался. Потом оказалось – попал в аварию. Слава богу, все остались живы – только таксист сломал ключицу. А когда стояла у темного окна, прижавшись лбом к холодному и влажному стеклу, выла. В голос выла – только чтобы оказался живой! Пусть без ноги, без руки, только живой!
А когда увидела его силуэт у подъезда, бросилась бежать – вниз по лестнице, на первый этаж. И рухнула к нему в руки, почти без сознания.
А он, ошарашенный ее поведением, гладил растерянно ее по голове и приговаривал:
– Ну что ты, хорошая моя! Что ты, милая! Все хорошо, все живы и почти здоровы! Все обошлось, слава богу! Идем домой, я чертовски проголодался.
И они пошли – медленно, в обнимку. И долго пили чай на кухне, и она все пыталась положить ему добавки, а он смеялся и повторял:
– Четыре утра, Надюш, ну какие котлеты? Утро раннее.
Это раннее утро было самым счастливым в ее жизни. Не так много, правда? А помнила всю жизнь, как муж был с ней нежен, как гладил ее по волосам и как обнимал, когда наконец они улеглись спать.
Любила, разумеется, любила. Всегда ждала – с работы, из командировок. Приводила себя в порядок, накрывала столы. Ставила цветы в вазу. Сама купит и сама же поставит. Ну и что? Глаз-то все равно радуется.
А на ее сорокалетие? Заказал столик в ресторане. Позвали маму и подруг – Тоню, Лизавету, Лейлу, Мару. Сестра троюродная приехала из Нижнего.
Из мужчин только он – Тонечкин Ваня был в очередном загуле, судя по ее заплаканным глазам. Лейла тащить «свой обоз» просто не захотела – дома надоел до некуда, Лизин полюбовник где-то в отъезде, с Марой понятно, сестра из Нижнего вдовела с молодости. Григорий Петрович тогда острил, искрил, подливал в бокалы вино дамам, благодарил тещу за «прекрасную жену», делал комплименты ее девчонкам. Ей пел осанну – словом, был неотразим и мало узнаваем даже для нее самой.
И Тонечка успокоилась и заулыбалась, и Лизка кокетничала напропалую. И мама была счастлива. И даже Мара шепнула:
– А он ничего, твой сухарь!
И подарок был роскошный – билет на круиз по Волге. То, о чем она давно мечтала. И к билету – золотая цепочка «веревкой», тоже давнишняя мечта.
Тогда она подумала: «А ведь самая счастливая – я!» Лизка в вечной борьбе, Тонечка в страхе, что Ванька смоется. Лейла в постоянном замоте, Мара – в своем одиночестве, не дай бог. Бедная сестрица… Вдовеет после короткого, как звонок, брака.
Было хорошее, было. Нельзя вот так вот, одним махом, перечеркнуть свою жизнь и сказать, что она никчемна, пустяшна и…
Не любил? Ладно, допустим. Скорее – не сгорал от страсти, это да. Но ценил ведь, уважал, не ушел, в конце концов. Пусть из привычки! А наши привычки – это вся наша жизнь, которая состоит не из регулярных праздников, а из занудливых, серых, надоевших своей обыденностью будней. И эту жизнь он прожил рядом с ней! Вместе с ней. И унизительных ссор избежали, и громких скандалов, и оскорблений взаимных. Значит, что получается?
А получается счастливая семейная жизнь. Вот что.
Господи, Гриша! И за что ты мне устроил такое испытание?
Или, может быть, для чего?
