Выкинув скомканный листок, она разгладила на рабочем столике первую полосу газеты и принялась рассматривать фотографию Май Слоан, Симпатичная девочка — талантливая, умная, веселая. Так было сказано в коротком сопроводительном тексте. Посещает курсы лепки и гимнастическую секцию; в школе, где она учится, у нее много друзей. Марта раньше пыталась вызвать в младшей сестре интерес к ребенку; когда Май была совсем крошка, показывала ей забавные рисунки, рассказывала разные истории, но Абигейл дала ей понять, что позор, который сын Марты навлек на их семейство, не забыт ею. Пришлось быть беспощадной. Подобно большинству людей, столкнувшихся с непримиримостью Абигейл, Марта предпочла отступить. Абигейл помнила последние слова, сказанные сестрой: «Как ты можешь упрекать невинное дитя?»
«Я не упрекаю, — ответила тогда Абигейл. — Во всем виноват ее отец, и если он решил растить ребенка — пусть сам расхлебывает последствия».
Теперь она и Марта обменивались вежливыми письмами между Бостоном и Новой Шотландией. В них не упоминалось ни о Джеде, ни о его дочери, не было ни рисунков, ни бабушкиного хвастовства. Май словно и не существовало на свете, и это очень устраивало Абигейл. Она скучала по старшей сестре, и не боялась признать это. Но их отчуждение было ценой, которую Абигейл добровольно заплатила, чтобы сохранить честь и уважение, каким они с Квентином пользовались в Бостоне. И мир в семье.
И все-таки дочка Джеда не выглядела, словно чей-то стыд. Должно быть, ее племянник неплохой отец, подумала Абигейл и удивилась облегчению, которое почувствовала при этой мысли. Может быть, все и к лучшему. Квентин, вроде бы, не слишком обеспокоился бесцеремонностью прессы. С 1975 года он мало в чем изменился.
Но бедная Там, подумала Абигейл. Стало бы лучше ее дочери, если бы Там осталась жива? Стало бы лучше хоть кому-нибудь?
Абигейл хмыкнула. К чему эти бесполезные размышления? Что прошло, того не вернуть.
Она вновь аккуратно сложила газету, спрятала в карман куртки, сделала над собой усилие, надела рукавицы и возвратилась к постылым гераням. Как бы хотелось и ей иметь внуков. Если бы Квентин положил конец дурацкой размолвке с женой и зажил семьей как следует — тогда, может быть, и она не чувствовала бы себя такой беспокойной и неуверенной в будущем. Может быть, ей надо пригласить Джейн на чашку чая и использовать все свое влияние для того, чтобы примирить сына с женой?
Абигейл улыбнулась, представив, как было бы замечательно иметь внуков. Она играла бы с ними на лужайке перед домом на Маунт-Вернон-стрит, как когда-то с сыном и племянником. Она взяла бы их в свой сельский дом на Ривьере, показала бы им, как растут оливы и лимонные деревья, научила бы их собирать полевые цветы. Да, жизнь вновь стала бы прелестной — такой, какой она была тридцать лет назад.
Абигейл решила, что она вела себя глупо. Не о чем беспокоиться. С 1975 года все спокойно. Жан-Поль Жерар больше не причинит горе ни ей, ни тем, кого она любит. Он умер.
Она сама, сама убила его — четырнадцать лет назад в том аду, каким стал тогда город Сайгон.
Жан-Поль Жерар без труда нашел маленький оштукатуренный дом с элементами из красного дерева, что стоял на Рашн-Хилл. Остановившись напротив, на круто взбегающей вверх улице, Жан-Поль любовался безупречно синим небом Сан-Франциско. Прекрасный город. Он прилетел сюда вчера, сразу после того, как прочитал брошенный кем-то за ненадобностью на автобусной остановке номер «Успеха». Прежде чем явиться к месту обитания Джеда Слоана, он разузнал, как у того дела. Ночь Жан-Поль провел на скамейке в парке «Золотые Ворота», на завтрак съел какую-то холодную мерзость, которая до сих пор неприятно бурчала в животе. Жан-Поль поджидал Май Слоан.
По его прикидкам, она должна возвратиться из школы через несколько минут.
Из-за угла появилась стройная девочка и начала вприпрыжку спускаться по улице, размахивая ранцем. Она кипела энергией, а волосы ее блестели на солнце. У Жана-Поля пересохло во рту. Как она похожа на Там.
Увидев незнакомца, девочка замедлила шаг. Он знал, что она сомневается, стоит ли подходить к дому. Уже много лет он производил такое впечатление, но никак не мог к этому привыкнуть. Даже в самых трущобных районах Гонолулу он вызывал у прохожих нервные взгляды. Ему было пятьдесят четыре, а на вид можно было дать все восемьдесят — если судить по совершенно седым волосам и задубевшей от ветра коже, изборожденной глубокими морщинами, следами болезней, паразитов, плохого питания, бессонных ночей, алкоголя и — что хуже всего — следами, оставленными людьми. Правую половину его лица обезобразил шрам, начинающийся у глаза, пересекающий щеку и уходящий под подбородок к шее. С первого взгляда можно было судить, что человек этот сам не знает, для чего живет.
— Май? — позвал он надтреснутым голосом, стараясь произвести не очень угрожающее впечатление. Он не посмел приблизиться к ней и быстро проговорил: — Я был знаком с твоим отцом во Вьетнаме.
Темные глаза девочки заинтересованно загорелись:
— Правда?
— Да. И с твоей матерью тоже.
