Поговорим? Интересно, какой будет разговор — в его понимании, или в ее? Ребекка вслух не произнесла ни слова. Томас согрел в кофейнике остатки утреннего кофе, наполнил чашки прогорклым варевом, добавил молока и протянул одну Ребекке, а сам устроился в соломенном кресле, которое стояло в саду с незапамятных времен. Ребекка устроилась напротив и отхлебнула кофе. Хуже отравы. Но она не жаловалась, наблюдая за дедом в то время, как и тот изучал ее взглядом. Она знала, что ему видится: талантливая, богатая женщина почти тридцати четырех лет, не устроившая личной жизни, не нашедшая любви. А мог ли он догадываться, что видела она? Семидесятидевятилетнего мужчину, высокого, худощавого, с седой головой, не такого стройного, как прежде, и не такого гордого и самоуверенного. И все же он излучал силу, которая приходит вместе с опытом и страшным осознанием собственных ошибок. Непоправимых ошибок. Из-за своей самонадеянности он лишился единственного сына, оставил шестерых ребят без отца, а сноху — вдовой в двадцать восемь лет. Трудно человеку жить с таким грузом. Томас живет с ним четверть века и еще год.
Ветер развевал его мягкие седые волосы. Он спросил:
— Почему ты пришла ко мне?
— Не знаю.
— Не притворяйся, знаешь.
Она отвернулась и медленно заговорила:
— Когда Софи рассказала мне о фотографиях, первой реакцией были гнев и растерянность. Прошлое опять преследует меня. Мне даже не захотелось взглянуть на эту газету. Но потом... — Она вздохнула и повернулась к деду. — Я подумала, что, может быть, нам представилась возможность поговорить. Ведь мы никогда не говорили об этом. Ни о том, что случилось в Сайгоне в 1975, ни о событиях в дельте Меконга в 1963.
— Ребекка...
— Дед, ты мне когда-нибудь лгал?
Он ответил без колебаний:
— Нет. Разве что про кота...
— Ах, оставь кота. О Вьетнаме.
— Нет, Ребекка, я никогда тебе не лгал.
Она наклонилась к нему ближе.
— Но ты не сказал мне всего, так ведь?
— Мои ошибки и мои победы — это моя жизнь, не твоя. Если ты спрашиваешь, жалею ли я, то я отвечу: да, о многом жалею. И не только о твоем отце или Бенджамине. Я побывал на вьетнамском мемориале и, глядя на пятьдесят восемь тысяч имен, думал о мужчинах, женщинах и детях, которых я знал в Индокитае и которые погибли. И я спросил себя: что я мог сделать, чтобы предотвратить то, что случилось потом? Был слишком самонадеянным. Возможно. А возможно и нет. Все дело в том, что мы этого никогда не узнаем. Все, чему я научился за семьдесят девять лет жизни на этой планете, занимаясь историей, так это то, что нам не дано изменить прошлое.
Ребекке нелегко было слушать его.
— А будущее?
— У меня нет магического кристалла, — сжав губы, процедил Томас. — Хотелось бы его иметь. Но приходится делать как лучше сейчас.
— И как было бы лучше?
— Что бы я ни сказал, ничего не изменишь.
— Дед, — Ребекка с трудом скрывала свое нетерпение, — я не могу понять, как лучше, если не знаю всех фактов. То, что эта фотография могла появиться на первой полосе таблоида, говорит о том, что 1963 и 1975 годы не ушли в прошлое. Они до сих пор преследуют нас.
— Изучай историю, — посоветовал Томас Блэкберн. — Так ты поймешь, что никто не знает «всей» правды.
Ребекка сцепила зубы, но все равно боялась, что дед догадается, как она сердита и измучена.
— Что ты мне посоветуешь: сделать вид, будто это не моя фотография разошлась в миллионах экземпляров?
— Нет, Ребекка, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Никогда не делай вид, будто ничего не случилось.
Не сказав больше ни слова, он повернулся к ней спиной, вновь занявшись примятой рассадой. Ребекка молча проклинала его — и себя за то, что решила просить у него совета и что понадеялась разузнать у него подробности той далекой истории. Ничего не изменилось за эти годы. Глупо было рассчитывать на откровенность, хоть теперь ей не восемь, как в год гибели отца, и не двадцать, когда она потеряла любимого. В ее версии событий в Индокитае так много провалов. Что это за скандал, из-за которого карьера деда пошла крахом и переменилась вся ее жизнь?
Но она должна знать. За долгие годы она убедилась, что Томас Блэкберн, решившись рассказать правду, выдает ее малыми порциями.
Май Слоан сидела рядом с отцом, скрестив руки, пока они ехали по мосту «Золотые Ворота» и дальше — к холмам округа Марин, где жил дед. С тех пор, как они отъехали от дома, Май не сказала ни слова. Она отказалась собирать вещи, поэтому Джеду пришлось самому торопливо побросать ее пожитки в большую холщовую сумку. И не его вина, если он взял что-то не то. Она кричала, что он поступает несправедливо, но Джед возразил на это: жизнь не всегда справедлива, и пора это знать. Обычно он без труда мог объяснить то или иное свое решение, но не на этот раз. Он просто велел ей собираться, потому что придется провести несколько дней в доме деда. Май назвала его диктатором, но и это не смягчило непреклонный взгляд Джеда.
