— Вершитель Эпох — это важность, отличительная особенность, другими словами — избранный человек. В любой истории есть люди, которые оказывают на судьбу остальных и на судьбу всего мира наибольшее влияние. Они могут убивать, творить, создавать или уничтожать, придумывать и возрождать — главное, что они могут создавать больше вероятности в определённых рамках. Ты же не совсем обычный Вершитель…
— У тебя нет рамок, — продолжил Фабула, — Нет барьеров, нет ограничений… Ты свободна выбирать — этим и отличаешься от остальных.
— Я — свобода, он — ограничение, — перебил его Фатум, грозно подняв невидимый взгляд. — Я — послушание, он — хаос. Я — решение, он — проблема.
— Выбирай… — Фабула развёл уродливыми руками. Похоже, у него доводов не было.
— Выбирай жизнь без ограничений, — настаивал Фатум. Вайесс ненавидела, когда настаивают на своём. — Выбирай контроль над смертью, выбирай возможность невозможного, выбирай нарушение моих законов.
— Так это, получается, блат? — рассмеялась Вайесс, смотря, как кривится чёрное месиво лица. — В этом нет нужды. Мёртвые — мертвы, оставьте их в своих могилах.
— Ты не понимаешь, от чего отказываешься! — прокричал Фатум, и в голосе его послышались еле сдерживаемые гневные нотки, — Я тебе нужен!
— Я это уже слышала… — Вайесс снова посмотрела на Фабулу, и почувствовала, чего хочет это странное, неприятное существо. Странным было то, чего оно не хотело — не хотело, чтобы она выбирала его. Она улыбнулась и опустила взгляд, — Интересно, мне нравится…
Вайесс ступила на край квадрата, слушая, как неистовствует за спиной Фатум, рыча, что она обязана выбрать, но она не слушала. Под ней был космос, тот самый, до которого она не могла дотянуться тогда, в Храме, а теперь он был на расстоянии шага. И она шагнула — неизвестно куда, в падение и неопределённость, понимая, что вся её жизнь — неопределённость, осознавая, что единственный путь был — вниз, вернуться назад, вернуться в неясность будущего. Космос пролетал перед ней, как плёнка белого мира, как раскрытая книга. И когда через мгновение он закончился, Вайесс обнаружила себя сидящей посреди главной улицы, перед выходом из церкви, поджавшей под себя ноги и запрокинувшей голову.
«Не достанешься никому»
Барьер упал, и улицы наполнились страхом до краёв раньше, чем это сделал песок. Вайесс закричала — громко, во всю силу, так, что заложило уши, а на лице от напряжения выступила испарина — и уронила голову в ладони, утирая нахлынувшие слёзы. Её трясло так сильно, что не получалось двинуть ни единым мускулом. А грохот всё нарастал, надрывался, приближаясь всё быстрее и быстрее, тогда она закрыла уши и её голос потонул в общем гомоне ужаса и надвигающейся смерти. Пустошь падала вниз, скатываясь с исчезнувшего барьера волнами-цунами, пробиралась потоками между домов, наполняя собой этажи и утонувшие тела — бесповоротно и равнодушно, забирая то, что всегда ей и принадлежало. Вайесс это чувствовала — Пустоши было безразлично, всё равно, её просто спустили с поводка и направили вперёд, и, наверное, даже если бы она хотела, остановиться было невозможно.
«Боишься, Вершитель Эпох?»
Красная насмехалась над ней, всем своим существом показывая торжество и гордость за то, что была права. Перед глазами пролетела жизнь — не моменты, а лица — лица всех людей, которых она видела на улице, замечала мимоходом, лица знакомых и любимых, Его лицо с этой пронзительной лунного цвета радужкой, и снова цунами — неостановимая, безудержная, неистовая стихия, поглощающая на своём пути сам порядок вещей. Этого нельзя было допустить, она так далеко зашла не просто чтобы это закончилось вот так — глупо, абсолютно глупо. Вайесс подумала, что слова Бога об эгоизме совсем не были бредом, как ей казалось: в этот момент всё её существо было эгоизмом, желанием выжить и продолжать существовать, желанием ходить своими ногами по земле.
«Твои варианты безграничны…»
Пустошь покорно отозвалась на её просьбу, как друг, как старый знакомый, так вовремя подавший руку помощи. В пальцы ударила жуткая боль, и Вайесс казалось, будто её перепонки сейчас лопнут от накатившего шума — тысяч, десятков, сотен тысяч предсмертных человеческих голосов. Это была Пустошь — её непримиримость с прошлым, её настоящее сердце. Смех Красной утонул в чём-то небесно-синем и желеобразном, наполнившем её вены и хлынувшем в голову сплошным потоком воспоминаний и сожалений. Вайесс отпускала их, мирилась с ними, выбрасывала их на задворки памяти, забывала их — она чистила Пустошь, как умелый дворник, одним взмахом метлы смахивающий опавшие листья со ступенек подъезда. Она сражалась с болью, и неясно было, кто победит: сможет ли она принять и поглотить страдание, или же память заберёт её. Пустошь наползала на неё щупальцами, хваталась цепкими крючьями и лезла дальше, срывая кожу до кости чернотой, и сейчас Вайесс ненавидела всё за одну только эту непреодолимую, как стена, боль.