Эстер несколько раз перечитала письмо, а потом взяла перо и, не переодеваясь, быстро стала писать.
Ваша осторожность весьма разумна. И если я слишком поспешно вступил в дискуссию, то прошу меня извинить. Мои намерения чисты, в чем я клянусь даже не своим добрым именем (в нашем мире имя легко взять и еще легче потерять), а своим уважением к раввину, честное имя которого я считаю неприкосновенным. Если бы вы поверили, что мне самому крайне необходимо придерживаться принципа осторожности, то ваши опасения развеялись бы. Я пишу тайно, ибо мысли мои считаются неприемлемыми. И потому я не могу писать ничего, кроме того, что считаю истиной. Я не намерен подводить вас к предосудительным суждениями, но был бы весьма рад, если бы нам совместно удалось выявить новые истины.
Возможно, вы опасаетесь того, что я пытаюсь раскрыть ваши мысли без риска для себя. В таком случае я изложу вам свое кредо: Бог, которому нас заставляют молиться богословы, Бог, который в мире страданий помогает одним, но воздерживается от помощи другим, не может вместить приписываемого Ему милосердия. И посему я утверждаю, что такого Бога, которому мы по привычке молимся, не существует. К этому добавлю, что не существует никакого Божественного вмешательства, нет никакого верховного судии. Таким образом, прежде следует дать определение добра и зла. Эти дефиниции очерчивают поле деятельности философа и являются точкой отсчета для рассуждений.
Итак, теперь я открыт для вас. Вы можете провозгласить меня атеистом, вы можете опубликовать мой адрес, и, если будет на то ваша воля, вы можете превратить мою жизнь в подлинный ад или даже вовсе покончить с ней.
Вопросы, которыми я задаюсь, ныне не угрожают смертью тем, кто произносит их шепотом, однако, полагаю, огласи их кто публично, мне быстро бы доказали обратное.
Теперь, когда я доверился вам, возможно ли нам объединить наши силы для рассуждений относительно устройства мироздания?
Ваши «Принципы» доказывают несомненный дар и уверяют мой дух, что я не одинок в поисках истины. Но все же повторюсь: эти слова, должно быть, лишь часть вашей философии, ограда, что удерживает гору вашей настоящей мысли.
Увлеченная работой, Эстер не услышала, как в кабинет вошел раввин. Он подошел к камину и скрипнул стулом.
– Чем же ты занимаешься в такой час? – удивился учитель.
Рука Эстер замерла над письмом.
– Снимаю копию, – объяснила девушка. – Пролила чернила на вчерашнюю работу.
Раввин ничего не сказал и нахмурился.
– Я закончу позже, – сказала Эстер.
Ребе неспешно кивнул. Он неважно выглядел, как будто послеобеденный сон не принес ему облегчения. Ему явно нездоровилось. Эстер последнее время часто обращала внимание на его слишком тихое дыхание и прозрачность кожи – словно Смерть уже наложила на старика свою печать.
Но, несмотря на слабость, раввин продолжал тратить последние силы на работу, о которой, казалось, молил его мир. Эстер не могла понять, губит ли его труд или, наоборот, помогает держаться. Возможно, и то, и другое было истиной.
