– Сегодня ты чем-то озабочена, – сказал раввин.
Эстер ничего не ответила.
– Ты не сможешь изучать Писание, – продолжал раввин, – когда твой дух смущен. Но вот если тебе удастся распустить узел своей досады, то слова войдут в твой дух и помогут ему обрести покой. Именно так было со мной всю мою жизнь.
Раввин осторожно прикоснулся рукой к виску, словно пытаясь поделиться со своей ученицей теми мыслями, что населяли его голову.
– Когда Бог творил мир, прежде всего Он сотворил свет. Потерять его для меня было сильным ударом. Какое-то время я ощущал тьму еще более глубокую, чем просто отсутствие света. Быть может, и ты испытывала нечто подобное… Слова и знание, что они несут, стали для меня светом. И я уверен, что это относится и к тебе.
Эстер понимала, что старик беспокоится о ней, что он ищет дверь в дом ее духа. Такого подарка она не заслужила.
– Барух де Спиноза, – тихо и словно умоляя спросила она, – был вашим любимым учеником?
– Де Спиноза, – резко выдохнул раввин, – был самой моей большой печалью. Махамад издал свой указ с одобрения раввинов Талмуд-Торы, хотя я и пытался образумить их. Но суровость их херема безвозвратно изгнала чистую душу из нашей жизни.
– И освободила ее, – добавила Эстер, прикусив губу. – Теперь он может мыслить свободно и писать то, что считает нужным.
Раввин сморщился, как от неприятного запаха.
– Пойми, Эстер, де Спиноза запутался в своих заблуждениях.
Горло Эстер перехватил спазм. Она отрицательно покачала головой, благо раввин не мог видеть этого жеста. На мгновение в ее памяти всплыл образ юного Спинозы: стройный наблюдательный юноша в дверном проеме, когда он провожал учителя в дом ее отца. Какие бы еретические мысли ни исповедовал Спиноза в те годы, он хранил их при себе, сделав их достоянием публики лишь после смерти отца. Делал ли он это умышленно, не желая предать родителя, как предала своего учителя Эстер? Какой же эгоизм царит в ее душе? Что повелело ей освободить свой разум, хотя она и понимала, что он ранит многих?
– Эстер, – произнес раввин, поднимаясь со своего места.
Девушка поспешно вскочила, готовая поддержать старика, чтобы тот не упал.
– Херем никого не освобождает. Он отделяет человека от общества и, таким образом, делает для него запретным все, что заповедано еврею, что может утешить нас, как утешало на Синае. Это полное одиночество, Эстер. Какая же это жизнь – без опоры под ногами, кроме лишь логики собственного ума?
Щеки его порозовели от волнения – никогда еще Эстер не видела учителя столь взволнованным.
– Простите меня, – молвила девушка. – Я не собиралась…
– Барух де Спиноза ошибся, да простит ему Бог, – отвечал раввин, тяжело роняя слова. – И он терпит страдания, даже если и не понимает этого. Жить без веры – все равно что жить смертью. И мне не удалось открыть ему глаза.
Несколько мгновений он держался за спинку кресла, но силы оставили его, и раввин опустился на подушку.
– Я до сих пор проливаю по нему слезы, – выдохнул учитель. – И всегда буду сожалеть, что подвел его.
– Но все-таки он еще жив, – сказала Эстер. – Он… Где бы он ни был, он все равно должен в глубине души благодарить вас за то, что вы были его учителем.
Раввин покачал головой, стараясь умерить прерывистое дыхание.
– Для нас он мертв. Наверняка в собственном сердце он чувствует это. Этот юноша, которому был доверен свет мудрости, умер.
За спиной раввина потрескивал огонь. Щеки старика приняли обычный свой бледный оттенок, дыхание снова сделалось едва заметным.
– Вы с ним были моими лучшими учениками, – сказал он.
Эстер молча смотрела на учителя.
– Даже в детстве, – продолжал раввин, – ты проявляла одаренность, которую я заметил в нем. Но у тебя ум прямой, а у него – лабиринт. Однако во многом вы похожи. Я часто думал об этом. На мою долю выпало делиться светом познания со всеми, кто приходит ко мне, и в то же время видеть, как величайшие дары рассыпаются в прах: один проницательный и живой ум достался отступнику, которого мне не удалось спасти, другой же принадлежит женщине, каковая никогда не сможет использовать его в полной мере. Но Бог позаботился о том, чтобы я сподобился учить Его слову, и это я считаю достаточной для меня честью. Не мне решать, какие из семян, что я сажаю, прорастут, а какие останутся не проросшими или же погибнут. Эстер, не соверши ошибки, принимая смерть за жизнь.
Его лицо затуманилось, и она не могла догадаться, что именно известно старику.
– Записывай за мной.
Хелен поставила чайник на огонь, прибрала на кухне и переоделась в ночную рубашку. Чайник призывно засвистел. Она заварила чай и, прихлебывая дымящуюся жидкость, выудила из кипы счетов и рекламных проспектов свежий номер «Истории раннего Нового времени». Перед тем как перевернуть страницу, она поставила чашку на стол, придерживая ее обеими руками. На мгновение обвела взглядом кухню: безупречно чистый стол, белые занавески, неяркий свет абажура. Герань на подоконнике.
«Сколько же еще?»
