И сама ответила себе – навсегда. Она будет жить в этой квартире, одна, до самой смерти. Нет, она не поедет ни в какое ужасное заведение, хотя доктор Хэммонд призывает ее подготовиться к, как он выражается, возможным событиям. И что, если перспектива медленного одинокого угасания в тисках болезни Паркинсона порой ужасает ее? Что ж, она может (или не может?) просто выбросить эти мысли из головы.
Во всяком случае, пока работа занимает все ее время. Всю зиму они с Аароном, словно заключив пакт о молчании относительно предстоящей публикации Уилтона, встречались в зале редких рукописей, когда Патриции выдавали новую партию документов. В перерывах, когда лаборатория была загружена другими, отложенными проектами, они перепроверяли переводы и занимались архивными исследованиями. Впрочем, никаких других доказательств существования Томаса Фэрроу, а равно подтверждений какой-либо связи между Фэрроу и Эстер Веласкес, разыскать не удалось. Если бы Аарон не успел перевести этот документ перед тем, как надорвать его, Хелен подумала бы, что это всего-навсего галлюцинация. Но они продолжали работать, забыв о том, что, несмотря на такое усердие, у них единым махом могут отобрать все.
Позитивная жизненная позиция: Хэммонд должен принять это к сведению.
Хелен отставила чай, открыла журнал и нашла оглавление.
Чтобы осознать увиденное, ей потребовалось несколько секунд. Публикация появилась неслыханно рано. Хелен ожидала увидеть ее не раньше лета. Она догадалась, что редактор зарезервировал место для Уилтона по просьбе Джонатана Мартина сразу после того, как были выкуплены ричмондские бумаги.
Ее буквально скрутило от болезненного приступа.
Саббатианская Флоренция и женщина-писец: потрясающая находка под лондонской лестницей!
Хелен старалась читать, но глаза перепрыгивали со строки на строку, выхватывая отдельные фразы. Буквы то увеличивались, то съеживались до полной нечитаемости, строки словно плавились и текли. Только со второго раза ей удалось дочитать статью до конца, сложив ее в упорядоченные абзацы.
Женщина-переписчик свидетельствует о том, что наше устоявшееся понимание сефардских обычаев той эпохи далеко не полно. И хотя мы пока не обладаем свидетельствами каких-либо отступлений ранней лондонской общины от указаний амстердамских раввинов, следует признать, что до укрепления в Лондоне авторитета махамада был период, когда даже женщине-переписчику было позволено работать для местного раввина.
Как уже указывалось, по техническим причинам, связанным с процессом консервации, часть документов осталась неисследованной, и если после их обработки потребуются дополнения или уточнения, таковые будут представлены для публикации.
Столь нетипичная для еврейской девушки работа, безусловно, представляет собой интересную аномалию, заслуживающую более глубокого исследования. Однако слова ученого, записанные ею, представляют собой наиболее важное открытие. Флорентийский кризис, о котором мы впервые узнали из найденных документов, являет собой новость, имеющую научное значение с точки зрения понимания роли данной еврейской общины в истории евреев во всем регионе. И хотя отсутствие предшествующей информации о саббатианской ереси во Флоренции может показаться странным, это можно объяснить несколькими факторами, заслуживающими краткого упоминания здесь.
