Комиссар не спеша спустился по каменной лестнице и вдруг почувствовал, как мысль заработала в неспешном уверенном ритме, памятном ему по расследованию одного преступления в Верхней Марне. Даже специфический запах канала вызывал у него образы барж, что движутся по воде, не оставляя за собой следа.
Наконец он оказался возле «Золотого руна», деревянные борта которого были промазаны красно-рыжей смолой. Только что вымытая палуба местами уже просохла.
Мегрэ сделал два шага по доске, служившей сходнями, обернулся и увидел, что старик Гассен стоит на набережной, облокотившись на парапет. Ступив на борт, Мегрэ окликнул:
— Есть тут кто-нибудь?
С соседней баржи на него во все глаза таращилась тетка, стиравшая белье.
Мегрэ подошел к открытому люку, спустился по трапу и очутился в большой, чистой каюте с накрытым скатертью столом посредине. В углу стояла кровать, застеленная стеганым одеялом, над кроватью — распятие черного дерева; в другом углу — грубый, крашенный масляной краской буфет с вязкой лука на боковой стенке. Рядом с буфетом — круглая угольная плита на две конфорки; железная труба уходила в потолок. Свет в каюту проникал через два маленьких иллюминатора в правой стене. По левой стене располагались две двери со старинными массивными ручками.
Внезапно ближняя к Мегрэ дверь отворилась, и в комнату шагнула та самая юная блондинка, на которую любовался Мегрэ из окна гостиной Дюкро. Увидев Мегрэ, она вздрогнула всем телом и, подавшись назад, замерла.
Ее левая грудь с набухшим влажным соском была обнажена; на руках спал ребенок.
Комиссар снял шляпу, сунул еще дымящуюся трубку в карман и в замешательстве пробормотал:
— Прошу прощения.
Звук его голоса вывел Алину из оцепенения. Она повернулась, уложила ребенка в колыбельку, стоявшую в глубине маленькой светлой каюты, и, застегивая кофточку, вышла в столовую.
— Прошу прощения, — вновь пробормотал Мегрэ, — мне поручено расследование, и я взял на себя смелость зайти к вам и кое-что спросить. Я не предполагал…
Глядя на юную мать, Мегрэ ощутил, как у него появляется смутное предчувствие, но чего — он пока не мог понять.
Алина молча и с недоумением смотрела на него, и по этому взгляду невозможно было понять, дошли ли до нее слова комиссара.
— Вы ведь дочка Гассена? — спросил Мегрэ лишь для того, чтобы как-то прервать паузу.
— Да.
Вновь повисла пауза. Алина смотрела на комиссара, терпеливо ожидая следующего вопроса.
— Я из уголовной полиции, комиссар Мегрэ, расследую дело о покушении на господина Дюкро. Мне нужно с вами поговорить.
— Садитесь, пожалуйста.
Мегрэ поблагодарил и опустился на старый рассохшийся табурет, что стоял под иллюминатором. Табурет заскрипел под ним, громко жалуясь на свою судьбу. Алина осталась стоять.
— Мне очень неловко беспокоить вас в такую минуту, — продолжал комиссар, — но все же, поскольку вы были здесь во время позавчерашних событий, я хотел бы спросить, не приходил ли кто-нибудь тогда к вам на баржу? Вечером? Например, Эмиль Дюкро?
— Да.
Такого ответа Мегрэ никак не ожидал и даже усомнился, поняла ли она вопрос.
Вообще, многое в этом юном создании было неожиданно. Во-первых, Алина оказалась совсем не такой худенькой и хрупкой, какой почудилась Мегрэ из окна Дюкро. Перед ним стояла плотно сбитая женщина с правильными чертами лица, казавшегося особенно ярким в обрамлении светлых льняных волос. Но ее голос совсем не вязался с внешностью — совершенно детский, чуть надломленный голосок. Да и держалась Алина как послушный ребенок, когда с ним разговаривает взрослый.
— Вы уверены, что Дюкро приходил сюда именно в тот вечер?
— Я ему не открыла.
— А на палубу он поднимался?
— Да. Он покричал. Но я уже собиралась ложиться спать.
— В котором часу это было?
— Не знаю.
— Перед тем, как ваш отец упал в воду? Или много раньше?
— Не знаю.
В голосе Алины слышалось нараставшее волнение.
Женщина временами поглядывала на ступеньки трапа, точно ждала, что по ним спустится отец и защитит ее от вопросов комиссара.
— Вы хорошо знаете Дюкро?
— Да.
Она наконец сдвинулась с места, подошла к буфету, открыла дверку, посмотрела на ряды жестяных банок и снова закрыла; взяла кастрюлю с начищенной картошкой, поставила ее на конфорку и замерла в задумчивости. Потом, так и не разведя огонь в печке, вернулась на прежнее место и стала терпеливо ждать, что комиссар спросит еще.
Мегрэ, следившего за каждым ее движением, вдруг осенило, что эта женщина не совсем обычна. Ненормальности он в ней не находил, но понял, что она в некотором роде отгорожена от внешнего мира и воспринимает его не совсем так, как должна была бы в этом возрасте и положении. Неожиданно у него возникло чувство сродни желанию защитить, уберечь. До него дошло, что он разговаривает с маленькой девочкой, физически развившейся во взрослую женщину, но умом оставшейся на уровне ребенка. Все — интонации голоса, мимика, жесты, робкий, то доверчивый, то испуганный взгляд — выдавало это.
Напряжение Алины передалось комиссару. Ему все труднее было задавать вопросы. Помедлив, он все же сделал над собой усилие и продолжил:
— Вы не знаете, зачем приходил Дюкро?
