– Он принялся рассказывать мне историю своих злоключений. Вдвоем мы прошли всю подъездную дорожку, и я, разумеется, во все глаза смотрел по сторонам. Никогда не видел столь неухоженного места. Везде сорняки, все растет, как придется, повинуясь велению природы, а не искусству садовника. Ума не приложу, как только добропорядочная женщина могла такое терпеть. Оказалось, что и дом запущен до последней степени. Бедняга, видно, и сам это чувствовал и пытался как-то поправить дело. Во всяком случае, в левой руке он держал толстую кисть, а посреди коридора стояла большая банка с зеленой краской. Перед моим приходом он взялся за покраску.
Он повел меня в свой обшарпанный кабинет, и мы долго беседовали. Конечно, он огорчился из-за того, что вы не приехали сами. Сказал: «Я не слишком и надеялся, в особенности после того, как понес столь тяжелые материальные потери, и теперь моя скромная персона едва ли сможет привлечь к себе внимание такого знаменитого человека, как мистер Шерлок Холмс».
Я заверил его, что финансовая сторона вопроса совершенно не при чем.
«Да, конечно, – отозвался он, – он этим занимается из любви к искусству, но, возможно, в моем деле для него как раз нашлось бы кое-что артистическое. По части человеческой природы, доктор Уотсон, и черной неблагодарности, на которую она способна! Разве я хоть раз отказал ей в чем-нибудь? Более избалованной женщины просто не найти. А этот молодой человек – я относился к нему как к собственному сыну. Здесь он чувствовал себя как дома. И посмотрите, как они со мной обошлись! Ах, доктор Уотсон, это ужасный, страшный мир!»
В таком духе он изливался мне час, а то и больше. Он, оказывается, ничего не подозревал об их романе. В доме жили только он и жена, служанка приходит каждое утро и уходит в шесть вечера. В тот памятный день старик Эмберли, решив доставить удовольствие жене, взял два билета в театр Хеймаркет, на балкон. В последний момент она пожаловалась на головную боль и отказалась ехать. Он поехал один. Сомневаться в этом, по-видимому, нет оснований: он показывал мне неиспользованный билет, который предназначался жене.
– Замечательно… просто замечательно, – заметил Холмс, его интерес к делу рос на глазах. – Продолжайте, Уотсон, прошу вас. Я нахожу ваш рассказ крайне увлекательным. Вы лично осмотрели билет? Номер кресла случайно не запомнили?
– Представьте себе, запомнил, – не без гордости ответил я. – Номер совпал с номером моего шкафчика в школьной раздевалке: тридцать первый. Вот он и застрял у меня в голове.
– Великолепно Уотсон! Сам он, стало быть, сидел либо в тридцатом, либо в тридцать втором кресле?
– Да, конечно, – чуть озадаченно подтвердил я. – В ряду «Б».
– Превосходно. Что еще он вам говорил?
– Он показал мне свое, как он выразился, хранилище. Самое настоящее, как в банке. Железная дверь, железный ставень на окне, никакому взломщику не забраться, как он утверждал. Но у жены оказался дубликат ключа, и на пару они унесли порядка семи тысяч фунтов ассигнациями и ценными бумагами.
– Ценными бумагами? Как же они смогут обратить их в деньги?
– Эмберли сказал, что оставил в полиции опись этих бумаг, и надеется, что продать их не удастся. В тот день он вернулся из театра около полуночи и увидел, что хранилище взломано, дверь и окно открыты, а беглецов и след простыл. Никакого письма, никакой записки, и с тех пор ни слуху ни духу. Он сразу же обратился в полицию.
Холмс на несколько минут погрузился в раздумье.
– Вы говорите, он что-то красил в доме. Что именно?
– При мне он красил коридор. А дверь и оконную раму комнаты, о которой я говорил, уже закончил.
– Вам не кажется, что это несколько необычное занятие для человека, оказавшегося в подобной ситуации?
– «Надо же чем-то занять себя, чтобы сердце не так щемило», – это его собственное объяснение. Разумеется, странный способ отвлечься, так он и человек со странностями. При мне разорвал фотографию жены – разорвал яростно, в приступе бешенства, с воплем: «Чтоб глаза мои больше не видели ее гнусное лицо».
– Это все, Уотсон?
– Нет, есть еще одна мелочь, и она поразила меня больше всего. Я уезжал со станции Блэкхит. Сел в поезд, и только он тронулся, увидел, как в соседний вагон вскочил какой-то мужчина. Вы знаете, Холмс, какая у меня память на лица. Так вот, я говорю о высоком брюнете, к которому я обратился на улице. На Лондонском мосту я заметил его снова, а потом он затерялся в толпе. Но я уверен, что он меня выслеживал.
– Несомненно! Несомненно! – воскликнул Холмс. – Так вы говорите, высокий, черноволосый, с большими усами и в солнцезащитных очках с дымчатыми стеклами?
– Холмс, вы гений. Я этого не говорил, но он действительно прятал глаза за дымчатыми стеклами солнцезащитных очков.
– И с масонской булавкой в галстуке?
– Холмс!
