Они вышли на «трассу» — грунтовую дорогу, скованную с обеих сторон сосновым бором. Перед желтой автобусной остановкой колыхался прогретый воздух. Си Унь вытерла лоб тыльной стороной ладони: день будет жарким.
— Садись — сказал Иван, поставив на скамейку сумку.
Си Унь послушалась.
Иван отошел к расписанию: деревянной табличке, прибитой ко вкопанному шесту.
— Ну, скоро? — капризным голосом окликнула Си Унь.
— Через пятнадцать минут должен быть, — неуверенно отозвался Иван.
Раздались шаркающие шаги, Си Унь повернула голову. К остановке подошел старик в толстом костюме и зимнем картузе. В одной руке — лыжная палка, переделанная в костыль, в другой — авоська.
— Ванек, здоров.
— Утро доброе, Ефимыч.
Ефимыч беззубо улыбнулся, глядя на Си Унь.
— А енто кто?
— Енто сестра моя, — подстраиваясь под манеру старика говорить, сообщил Иван. — Маруся. Сержант. Приезжала меня проведать.
— Серджант, — восхитился Ефимыч, опускаясь на лавку рядом с Си Унь. — Енто дело.
Он искоса смотрел на девушку и все улыбался.
— А ты, Ефимыч, куда лыжи навострил?
— Ииих, Ванек! Ды в больничку, куды ищщо. Болит, проклятая.
Он вытянул ногу, точно бахвалясь. Си Унь невольно улыбнулась.
— Серджант, енто дело, — повторил старик, легонько коснувшись руки девушки. — Когда Анперия наша воюя, когда Тредья Меровая грямит вовсю, пиндосы ебаные, да кеберпанки эти нападают, життя не дают.
— Мы победим, дедушка, — сказала Си Унь.
На глаза старика навернулись слезы: девушке стало не по себе.
— Уж победите, родненьки, уж победите, поджалуйста, — взмолился Ефимыч. — А то ж придут кеберпанки эти сраные, хлеба нашы сытные отнимут, да женщин да мужчин да старух да стариков да детей изнасилуют.
Си Унь бросила на старика быстрый оценивающий взгляд: ей показалось, что он … ерничает.
— Ефимыч, как Авдотья Макаровна?
— Иииих, Ванек! Болея.
«Где же автобус?», — тоскливо подумала Си Унь.
Старик принялся чертить что-то в пыли. Девушка присмотрелась и оторопела: Ефимыч чертил свастики, буквы SS и Wolfs. Почуяв внимание «серджанта» Ефимыч мигом стер чертежи здоровой ногой.
— Ванек, а ты слыхал-то?
— Что, Ефимыч?
— Поджар то, Сосновая Горка-то запылала.
— Да ну?
Си Унь вспомнила мясных мух, залитое бензином лицо солдата.
— Вот те и да ну. Глядишь, и деревня наша сгорит к ебани матери.
Старик вдруг откинулся назад, упершись в стенку будки, и расхохотался, показывая голые десны.
— А дыма не видно, — равнодушным тоном сказала Си Унь.
— Дык ветер-то в обратную сторону был, к Кириллограду вся гарь направилась. Каб в нашу сторону ветер, дык уж сгорела бы деревня к хуебене матери. Только косточки б осталися.
Тон, с которым старик говорил это, заставил Си Унь поежиться: казалось, Ефимыч жалеет, что ветер направился не в сторону деревни.
— Автобус, — сообщил Иван.
Раздолбанный ПАЗик подрулил к остановке. Шофер был чем-то похож на Ефимыча, только моложе.
— Где ты там ездишь, еб твою мать? Полчаса тут жаримся.
— Заткнись, дед.
Старик полез в автобус, остановился перед водителем, забренчал мелочью.
— Ну, до свиданья, — шепнул Иван, передавая Си Унь сумку.
— Да, прощай.
Девушка поцеловала Ивана в горячую щеку. Тот шмыгнул носом.
Си Унь взбежала по ступенькам.
— Докуда? — сумрачно осведомился водитель.
— До конечной, до Столыпина.
Она протянула водителю деньги за проезд и прошла в пахнущий луговыми травами салон.
Когда ПАЗик тронулся, она оглянулась и помахала Дэй Жикиангу. Тот кисло улыбнулся, кивнул и, развернувшись, пошел в сторону деревни.
Си Унь смотрела на проплывающие за окном автобуса овраги, березки, заросли малины, покосившиеся лачуги.
Проехали мимо кладбища, пестреющего венками из-за плотной стены соснового бора. Девушка вспомнила, как хоронила отца. На муниципальном кладбище Харбина кроме нее, были только нанятые за 28 юаней копатели: молодой и старый. Молодой копатель (это ее покоробило) пытался заигрывать с ней. Он улыбался, лопата за лопатой выбрасывая из могилы черную землю, улыбался, когда гроб был опущен и комья земли забарабанили по крышке. Си Унь вспомнила, как дико ей захотелось пихнуть копателя, чтоб он упал в могилу. Когда установили плиту (самую дешевую), Си Унь расплакалась. Старый могильщик сказал: «Все там будем», молодой попытался приобнять девушку, но та скинула с плеча его руку.
Вой заставил Си Унь вздрогнуть: на одно страшное мгновение ей показалось: это воет в могиле ее отец.
Из-за поворота показалась колонна пожарной техники. Впереди со включенным проблесковым маячком — полицейский джип. ПАЗик прижался к обочине.
— Спешат, да поздно.
Дед Ефимыч опустился на сиденье рядом с Си Унь, зажал коленями авоську.
— Что?
— Поздно, говорю, колонну из Столыпина снарядили — сгорело все к ебени матери.
Ефимыч крякнул, сунул руку в авоську, достал огурец.
— Угощайся, серджант.
Си Унь взяла огурец, надкусила.
— Спасибо.
— Да чего там, — беззубо улыбнулся старик. — Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.
Колонну замыкал военный грузовик — брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.
Опять замелькали сосны, овраги, малинник.
