Радькин опоздал на работу на целых сорок минут. Рубашка на его спине взмокла, несмотря на промозглую погоду. Сердце колотилось, как только что пойманная в клетку птица. Бледное лицо с прикушенной нижней губой выражало скрытую боль и отрешённость, как у лётчика-камикадзе перед вылетом.
В сумеречном коридоре, без окон и со слеповато мигающими люминесцентными лампами, Радькин столкнулся с начальником своего рабочего места.
– Арсений Петрович… – начальник показал мимикой, что он очень удивлён, и остановился, сложив на большом животе руки.
– Что «Арсений Петрович»!.. Что вам надо от меня?! – с истеричной враждебностью вскинулся Радькин – и на какое-то мгновение почувствовал себя собакой, укусившей своего хозяина.
– Как «что»? – начальник глянул на часы. – Сорок две минуты опоздания. А как же трудовая дисциплина? Это вам не тогда… когда, – начальник махнул рукой себе за спину. – Теперь уже – не то. И в условиях рынка рынок труда жесток и безжалостен, заставляет думать ежеминутно о сохранении своего рабочего места…
– Слышал я об этом много раз, – огрызнулся тихо Радькин. – Ну и плевать.
Он крутанулся на каблуках и пошёл дальше по коридору. Начальник долго смотрел ему в спину, выпятив губы и сдвинув к переносице брови.
Радькин вошёл в свой отдел, большущий, как ангар для воздушного лайнера средних размеров. Какой-то гараж для канцелярских столов, разделенных по новой моде ячейками из прозрачного плексигласа. «Арсик, привет», – со скучной весёлостью поздоровалась Светочка, соседка слева. Сосед справа, Толя Салов, читал газету, сложенную вчетверо, чтобы в случае тревоги её можно было быстро спрятать в ворохе чертежей.
Тошнотно знакомый запах клея и бумажной пыли. «Какой кошмар убогости. Какое болотное царство – и мы все, как болотная ряска, уныло плавающая на поверхности этого болота», – подумал Радькин, с отвращением глядя на свой стул, который он занимал уже восемь лет и, возможно, будет занимать до конца своей трудовой биографии. «Как же я всё это терплю». Взгляд его скользнул по квадратной крышке стола, обтянутой коричневым дерматином с тиснённым рисунком маленьких квадратиков. Будто утомив зрение на этом квадратном однообразии, он отвёл глаза в сторону, посмотрел вокруг. И всё вокруг, оказалось, состоит тоже из одних квадратов. Квадратные окна, квадратные стены, двери, лампы на потолке и даже лица сотрудников, вблизи и вдалеке квадратного помещения казались одинаково уныло-квадратными.
– Нет, я так больше не могу, – сказал Радькин вслух. – Я пойду покурю. Так можно и взбеситься.
Доставая на ходу сигарету, он отметил про себя, что и сигаретная пачка всё той же квадратной формы.
Приткнувшись в курительном углу, ломая спички трясущимися пальцами, он пытался уловить закономерность, которая только вот лишь померещилась ему в квадратности окружающего мира. Обнаруживалась какая-то закономерность, имелась какая-то
психологическая связь, чувствовалась душевным подсознательным наитием – но пока не поддавалась формулировке. Можно, например, обозначить так, что примитивное окружение, примитивность формы и вырабатывает примитивное содержание-существование. Происходит определённое кем-то программирование сознания под общий шаблон. Как спички в квадратном коробке. Обструганные спички живут в квадратных домах, в квадратных квартирах – и всё по принципу усреднённости, общего стандарта, типичности и дешевизны…
Радькину стало интересно это направление его мысли. Он похмыкал, постучал подошвой по линолеуму, переменил позу и закурил вторую сигарету. «Квадратность мира можно рассмотреть ещё в одном аспекте…», – но ему не дали додумать. Толя Салов хлопнул по плечу и потряс перед носом Радькина конспиративно сложенной газеткой.
– Ты читал?.. Что пишут, что пишут! – Салов щёлкнул ногтём по газете. – Сплошная катастрофа…
Радькин непонимающе смотрел на быстро шевелящиеся губы сослуживца и никак не мог вынырнуть из своих мыслей.
– А вот это читал? – и Салов вынул из кармана свёрнутый трубкой журнал. – С ума сойти…– Салов, вдруг замолчав, заглянул сбоку в лицо Радькина и спросил уже тихим голосом: – Ты что, больной сегодня? Вон глаза какие-то замороженные, пот на лбу. И вообще – смурной до странности.
– Я думаю, – сосредоточенно ответил Радькин.
– О чём? – недоверчиво улыбнулся Салов.
– Ты слышал что-нибудь о квадратности мира?
– О чём? – опять переспросил Салов, сморщив лицо.
– Как ни странно, у нас преобладающей формой линейного многообразия является квадрат. Фигура, имеющая четыре равнозначных стороны, или приблизительно к равнозначности. Такие как прямоугольник, паралепипед. Они – ещё не полноценные квадраты, но стремятся к этому идеалу. Квадрат – это символ, это идеал, это венец простоты… Для кого-то там, – Радькин показал пальцем в потолок. – Нас программируют. Я об этом сегодня догадался. Но я не хочу жить так просто и убого…
– Постой-постой, – перебил азартно Салов. – Я где-то читал об этом. Это инопланетяне, гады…
– Я это сам рассчитал, – твёрдо сказал Радькин и спрятал в карманы дрожащие руки.
