Весенняя пора полностью

— Да это Луке Губастому моя жена сшила, вот я ему и несу. Этот человек с заплывшей мордой не скосил на своем веку ни одной соломинки, не наколол ни одной охапки дров, а носит такую одежду. А наша одежда — вот!.. — Дмитрий схватил свою рваную доху за ворот, встряхнул ее и бросил на камелек на сложенные дрова.

— Смотри не обижай ее, еще пригодится тебе, — пошутил Егордан.

— Власти меняются, только она, проклятая, висит на мне неизменно! — смешно вращая глазами, сказал Дмитрий и стал считать по пальцам: — Сначала был самый страшный тойон — царь. Много он, видно, масла ел, так весь и лоснился. Потом поджарый, точно голодный волк, Керенский! Теперь этот облезлый петух халчах-малчах царствует. Все они, сукины дети, за народ, свободу, порядок ратуют! А народу от них все хуже становится!

— Да, это правда, народу все хуже, зато богачам все лучше, — подтвердил Егордан. — Видишь, как Роман Егоров богатеет на нашей нужде!

— Власти меняются, а распоряжаются нами все те же: в наслеге — Лука Губастый, в улусе — Сыгаевы. И доха на волчьем меху у Губастого. А мы все в той же заскорузлой шкуре своей.

Дмитрий снова схватил свою доху и, высоко подняв, потряс ею в воздухе.

— Ну, а кто же, ты, что ли, должен распоряжаться? — спросила Федосья.

Дмитрий посмотрел на нары, раскачиваясь в обе стороны, будто высматривая дичь между деревьями, и убежденно проговорил:

— Да, это было бы неплохо!

— А какая тебе польза?

— Тебе бы польза была!

— Ишь какой!

— Если бы я распоряжался? О, я бы все перевернул! Прежде всего заставил бы согнать весь скот и свезти все имущество наслега на середину равнины Кэдэлди. Потом собрал бы там всех людей, — Дмитрий увлеченно размахивал руками, и голос его все повышался, — сам бы стал на высокий холм и начал бы всех оделять: «Эй, Егордан Ляглярин, сын Лягляра! У тебя, кажется, теперь семья в восемь человек? А корова одна?.. Несправедливо! На, получай пять коров и двух лошадей. И не обижайся, что мало: скоро сыновья подрастут… Федосья Ляглярина! На тебе две пары ботинок и шелковое платье! Носи на здоровье! Наша жизнь пришла! Не лежи там в темноте, встань, подойди к свету!»

— Встаю, — тихо произнесла Федосья и в самом деле поднялась с постели и, сгорбившись, подошла к камельку.

— Старик Николай! Не мни больше кожу для богачей и зерно перестань молоть! Хватит, отдыхай! Пусть богачи сами трудятся! На, получай трех коров, двух лошадей и сто рублей деньгами! Все это из добра старухи Мавры. Старуха Анна! На, бери рысью доху старухи Сыгаевой! А Тохоронам что нужно? Вы что хотите получить?

— У них, конечно, нужда большая… — пробормотала старуха Анна.

Зашумели семеро детей Тохорона:

— Дом!.. Коня!.. Корову!.. Дом!.. Масла!.. Мяса… Лепешек!..

— Ружье, ружье просите! — закричал лягляринский Сенька.

— Все даю. Землю распределяю подушно. Кто не работает, тому ничего не даю. Луке Губастому, Павлу Семенову, Роману Егорову и тому подобным — по хорошему кукишу!

— А ведь красные это же самое и говорили: землю — только работающим, — вставил Никита.

— А разве в этой юрте еще помнят красных? — удивился Дмитрий.

— Как же! Помним, конечно! — послышались обиженные голоса.

— Ну хорошо, если помните. Тогда вот что. Первое: сударские, большевики, красные, Ленин — все это, говорят, одно. Второе: красные были побеждены только у нас да в Сибири, а за Сибирью, в самой России, благополучно живет советская власть, которой руководит Ленин. Сейчас и в Сибири красные побеждают халчаха-малчаха. А летом они к нам приплывут. Так что, друзья мои, нам бы только эту последнюю зиму перетерпеть, а придут свои — дадут землю, принесут счастье…

Все обитатели юрты уже давно окружили плотным кольцом Дмитрия. Они смотрели поверх головы низкорослого своего друга и видели воображаемого огромного Эрдэлира, который с высокого холма провозглашал новую жизнь и раздавал богатства всем трудовым людям.

Со двора послышался скрип саней.

Никита приоткрыл дверь, тут же поспешно закрыл ее и глухим голосом сообщил:

— Приехала старуха Мавра.

— За мукой притащилась в такой поздний час… — проворчал старик Николай и снова лег, укрывшись с головой жеребковым одеялом.

Дети ушли за камелек. Федосья опять улеглась на свои нары.

— Это хорошо, что Мавра приехала, — обрадовался Дмитрий, — она Луке Губастому доху отвезет.

Мавра вплыла в юрту, волоча по земле лисью шубу. За ней плелся веселовский Давыд.

Старуха, увидев Дмитрия, остановилась посреди юрты и громко затараторила:

— О, и этот здесь! Опять, поди, кого-нибудь передразнивает. Он один только хорош, а остальным куда до него!

Эрдэлир удивленно озирался, будто не понимая, о ком идет речь.

— Что нового, Мавра? — решил наконец спросить Егордан.