Весенняя пора полностью

— Нет новостей! Ни к чему они мне. Больно ты много ума набрался у Афанаса да у Эрдэлира, вот и интересуешься новостями. У Луки уж месяц как не была и не буду. На Анфису мою смотреть тошно: года нет, как вышла за пьяницу Луку, а тоже русской заделалась. И наряды-то у нее какие-то не наши: пониже поясницы обтянулась черным, повыше — белым, и все насквозь видно. Тьфу! Ходит себе, копытцами постукивает… Поди, все воюют. Надоело. Царь для них глуп! А при глупом царе жили мы себе тихо, горя не знали. Теперь вот все вдруг поумнели и воюют, и воюют. А мне все равно, пусть белые, пусть черные… лишь бы не красные.

— Значит, не все равно, раз красных не надо! — фыркнул Никита из дальнего угла.

— А? Что? Кто? — завертелась старуха. — Кто это? А должно быть, Никита, сударский малец? Раньше умные родители пороли таких вот сорванцов, которые встревали в разговор почтенных гостей… Ну, где мука? — резко переменив тон, осведомилась старуха. — Отдашь, старик, или подождешь, пока Афанас Матвеев приведет красных и станет резать богачей?..

Пока ссыпали в куль готовый помол, Мавра присела на табурет.

— Нет на вас, безголовых, Пелагеи, князевой жены, — сокрушалась она. — Сыгаиха бы не так с вами поговорила…

— Она, бедная, говорят, слегла в прошлом году, как только услыхала, что в городе красные, — сочувственно вздохнул Эрдэлир, незаметно подмигнув своим.

— Да, да! Это, говорят, ваш Никита рассказывал, будто все сыгаевские тогда разбежались, а старуха так и повалилась ни жива ни мертва. Молодые — еще возможно, а старуху я, слава богу, знаю… Нет такой силы на земле, перед которой бы Пелагея отступила. Нет! И этот сударский паренек просто брешет. Хочет самым хорошим быть. Но не рождался еще соколенок от вороны.

— Это еще неизвестно, кто сокол, а кто ворона.

— Может, я ворона? — быстро обернулась Мавра к Эрдэлиру.

— Не знаю.

— Может, он сокол?

— Может.

— Тьфу! — замахала старуха. — Ах вы, такие-сякие!.. Где моя мука? Поехали, Давыд! Нечего тебе к Эрдэлиру ластиться, он на меня да на моего сына зубы точит, на красных надеется. Ну, да я не побоюсь их, нет! Зарежут — самое большее. А я все равно не боюсь… Поехали… Такие-сякие…

Давыд, тихо разговаривавший о чем-то с Дмитрием, быстро напялил шапку, взял под мышку доху Губастого, схватил другой рукой куль с мукой и выскочил на улицу. За ним последовала старуха.

— Храбрая сова! — встряхнул головой Эрдэлир, когда за гостями закрылась дверь. — Эх, проверить бы вашу храбрость на деле!..

Дети и взрослые опять обступили его. Вскоре вернулся с работы Василий Тохорон, и чуть ли не все семеро его ребятишек повисли у него на ремне:

— Отец! Эрдэлир нам дом подарил…

— И лошадей….

— И коров…

— Что? — не понял Василий, но, увидев Дмитрия, рассмеялся. — Он у нас богатый! Что нового, Дмитрий?

— Ничего, Василий. Плохо, конечно, что ничего! А у тебя?

— Да и у меня не много. Вот, говорят, город красные взяли.

— Ну! — удивился Дмитрий. — Откуда же они взялись?

Все переглянулись.

— Не знаю. Говорят, что в самом городе были и все одеты в красное.

— Откуда зимой красные? — усомнился Егордан. — Ведь они должны оттуда… с юга… Весной — другое дело.

— А может, Ленин сказал: «Если будем половодья дожидаться, то за это время халчахи-малчахи вместе с баями съедят моих якутов-бедняков. Давайте спешить». Если так, друзья мои, красные и по сугробам придут! — ликовал Эрдэлир. — А может, и правда в самом городе были. Ведь тот, кто против баев, гнета и собачьей жизни, тот и есть красный. Может, мы с вами, друзья мои, тоже давно уже красные.

— Может, — коротко согласился Тохорон, усаживаясь к огню.

— Ну, откуда я возьму столько красного ситца, чтобы хватило с ног до головы! — с явным огорчением проговорил Егордан.

— Да это враки! — воскликнул Эрдэлир. — Это только так говорят. Что же ты думаешь, белые в белое одеты?.. А впрочем, если понадобится… найдем! — уверенно заключил он.

— А мне все равно. Земли у меня и так и этак не будет… Я в списках не значусь. Как собака я, — протянул старик Николай.

— Нет! — воскликнул Эрдэлир. — Если правда красные пришли, то не окажется у них забытых бедняков, получишь ты землю. Все получим! Но не будем загадки друг другу загадывать, а пойдем лучше проверим новость. Никита, Гавриш! Одевайтесь! А где ты, подруга моя? — крикнул он в запечную темноту и, вытянув оттуда свою облезлую дошку, стряхнул с нее пыль. Быстро одеваясь, он проговорил: — Что, обиделась, старая? Зря! Это я любя… Мы с тобой как встанем против волчьих да рысьих дох, так у них шерсть клочьями полетит! Ну, пошли, ребята.

Последняя группа большевиков оставила Якутск и подалась в горы. В пути не раз пришлось отстреливаться и отлеживаться в чаще, так как вражеские разъезды шныряли повсюду. Наконец, проплутав сутки в тайге и потеряв в очередной перестрелке двух товарищей, оставшиеся восемь человек подошли к русской деревне Холодной. Недели две прожили в лесу, лишь по ночам с великой осторожностью пробираясь к одному бедняку крестьянину, который сочувствовал красным и собирал вести из города. Иногда кто-нибудь даже оставался поспать у него в тепле.