Весенняя пора полностью

Весть о злодейском убийстве уже разнеслась по наслегу. На протяжении всего пути из разбросанных по бескрайнему снежному простору бедняцких юрт выходили к медленно едущим саням плачущие жители. Многие присоединились к траурной процессии, и узкая лента конных и пеших становилась все длинней и длинней, растягиваясь по дороге.

У дома наслежного ревкома стояла многолюдная толпа. Над ним колыхался красный флаг. По мере приближения процессии все громче становились голоса плачущих.

Когда сани с телом Эрдэлира подъехали к воротам, в толпе раздался душераздирающий женский крик. Сбросив с головы шаль, с растрепанными волосами, обычно так заботливо заплетенными в пышные косы, Майыс растолкала людей и с рыданием кинулась к Эрдэлиру. Сани остановились.

— Милый!.. Родной ты мой! Ну, погоди, Губастый! Отомщу я тебе, кровавому псу! Ох, отомщу! — повторяла Майыс.

Рыдая, она обнимала любимого и бережно смахивала с него легкий слой инея, которым покрылось уже побелевшее лицо Эрдэлира.

— Не плачь, Майыс… Я сама… — шептала, обливаясь слезами, Агафья и наклоняла над убитым испуганно уцепившегося за нее грудного ребенка. — Запомни, сынок, крепко все запомни! Эх, говорила я твоему отцу: «Убьет тебя Лука». А он все смеялся: «Руки, говорил, коротки…» Ты не плачь, Майыс. Мы сами…

С трудом удалось отстранить от саней обеих женщин и тесно сгрудившихся жителей. Эрдэлира на руках внесли в старое, покосившееся здание ревкома. Впервые проследовал он, любимец народа, в полном молчании мимо своих друзей, не озарив лица своего светлой улыбкой, никому не подмигнув, не отпустив задорной шутки, никого не похлопав по плечу.

Найын стал у дверей, прося народ не заходить в дом. Утирая слезы, он говорил:

— Погодите немного. Пусть погреется наш Дмитрий с морозу-то… Приоденется, умоется, тогда примет… Всех примет… Не торопитесь…

Он пропустил только обеих женщин да немного спустя Андрея Бутукая, лучшего столяра наслега, который привез с собой белоснежные сосновые доски и прошел внутрь с угольником и линейкой в руке.

Изнемогая от голода и усталости, полузамерзший Никита глубокой ночью ехал один по тайге. Сквозь дремоту ему виделось лето. Солнце, кипящий самовар на столе, разная снедь. Как хорошо! А вот Эрдэлир всаживает в пень пулю за пулей из карабина и весело смеется… Вот они возвращаются с охоты обвешанные утками и рябчиками…

Потом Никита неожиданно вздрагивал и просыпался. И снова сердце его сжималось от боли по убитому другу, чей окровавленный партийный билет он вез за пазухой. Эта книжечка, казалось, прожигала все насквозь, до самого сердца. И Никита снова торопил утомленного коня, снова выпрямлялся в седле, пока его опять не одолевала дремота. И тогда снова возникали видения…

Над таежной тропой угрюмо нависли могучие кроны вековых деревьев, и Никите то и дело приходилось припадать к коню. Но вот задремавший Никита не успел нагнуться, и наклонившееся дерево сгребло парня с седла и швырнуло его наземь. Конь встал на дыбы и поволок не выпускавшего поводьев всадника по снегу. Наконец Никите удалось подняться. Он ладонью вытер с лица снег, смешанный с кровью и слезами, достал немного сена, дал пожевать коню и тронулся дальше. Вначале едва передвигая ноги, а потом все быстрее и быстрее, бежал он по дороге рядом с конем, надеясь согреться и разогнать сон. Потом он остановился, встал на придорожный пень и, с трудом взобравшись на высокого коня, пустил его в галоп.

Ранним утром, когда Никита въехал в Нагыл, в ревкоме все было погружено в сон. Мирно почивал, сидя на табурете, караульный. Он прислонился спиной к запертым воротам и уткнул лицо в воротник оленьего тулупа, крепко обхватив берданку руками и ногами.

Никита привязал коня, перелез через низкий заборчик и принялся колотить в дверь. Никакого ответа! Тогда он припал к окну и стал барабанить кулаком по раме.

Видно было, как в передней на деревянной кровати кто-то заворочался. Потом из-под тряпья высунулась взлохмаченная старческая голова, и человек встал. В изодранном белье, прихрамывая и недовольно шевеля губами, он подошел к двери.

— Кто?

— Почта! Открой!

Чуть не опрокинув открывшего дверь старика, Никита влетел в дом.

— Где председатель?

— Какой тебе председатель ночью! — разозлился старик. — Привез письмо из наслега? Ну и давай его сюда. Завтра отдам. А то… «почта», подумаешь!

— Где Афанас? — закричал Никита, готовый расплакаться.

Старик быстро вытянул из-под кровати стоптанные валенки, сунул в них ноги и полуголый выбежал во двор.

Рванулась дверь, и, держа наготове берданку, в дом влетел караульный.

— Ты чего смотришь? — заорал старик, вошедший за ним. — Вот он! Разбойник или бешеный! Подавай ему председателя — и никаких!

— Никита! — радостно закричал караульный, отодрав от лица мохнатый воротник тулупа.

— Василий! — Никита уже протянул ему руку, но тут же быстро отдернул ее и заорал: — Ты тут спишь, Кадякин! А у нас бандиты Эрдэлира убили! Где Афанас?

— Подожди, — мягко толкнул Василий Никиту в грудь. — Бегу к партийному секретарю Сюбялирову, Матвеева нет. — И Кадякин выбежал во двор.