Весенняя пора полностью

— Эх, надо было мне… — сказал Иван Малый. — Просил я его, чтобы меня послал. «Нет, говорит, я старший в ревкоме, первым мне и отвечать». Вот и…

— Что же, товарищи! — почти закричал Никита, прервав Ивана Малого. — Они будут убивать наших лучших людей, а мы — плакать?! Разве пожалеют они нас?! Нет, не плакать нам надо, а побеждать врагов! — и он обвел притихших людей заблестевшими глазами. — Мы не будем подползать к ним сзади, как они. Мы будем расстреливать их прямо в подлые их лбы…

— Иди-ка скорее, Никита, домой, — тревожно заметил Егордан, подергав сына за ружье. — Мать и так вчера весь день по тебе проплакала…

При этих словах Никита почувствовал вдруг страшную усталость и мелкую дрожь в коленях.

— Это кто? — шепотом спросил у него Семен Трынкин, кивнув в сторону Егордана.

— Отец мой…

— Вот что, отец, — твердо обратился Семен к Егордану, — сегодня твоего сына-комсомольца партия ленинских коммунистов мобилизовала.

— На сколько… дней?

— На столько дней, месяцев и годов, сколько потребуется, чтобы поймать нам последнего врага советской власти, — сказал Сюбялиров, до этого о чем-то тихо разговаривавший в стороне с Майыс. — До последнего врага, товарищ! — повторил он, убедительно подняв указательный палец. И, снова обернувшись к Майыс, добавил: — Хорошо, я согласен.

— Я ему отомщу… — выдохнула Майыс.

Поручив местным ревкомовцам приготовить к рассвету десять хороших лошадей, Сюбялиров со своим отрядом двинулся по наслегу.

Они подъезжали к очередной избе, долго стучались, а когда их впускали, Егор, поздоровавшись, официальным тоном называл имя и фамилию заложницы, предлагал ей немедленно встать, одеться потеплее и ехать с ним.

Начали с Веселовых. Пока бледная, болезненная, костлявая Анфиса, жена Луки Губастого, покорно одевалась, а Ирина хлопотала у самовара «для дорогих гостей», Никита что-то сказал Егору. Федор Веселов тотчас узнал Никиту по голосу и возликовал.

— Никита, дорогой мой! — закричал он, внезапно прервав свои страшные стоны, которыми он оглашал избу еще с того момента, как услышал собачий лай во дворе.

Старик поспешно оделся, ощупью подошел к Никите, взял его за плечо, осторожно потянул к себе, усаживая рядом, и зашептал на ухо:

— Милый, я тебя еще маленького очень любил… Любил больше, чем своего сына, родившегося в мой несчастливый час. Все думал подарить тебе Уланчика. Как знать, может, мы и породнимся с тобой, станешь зятем. Заступись ты за меня, если что. Да и Анфису пожалей, побереги ее там…

— Любил ты меня, Федор, крепко, это я помню и никогда не забуду! — гневно воскликнул Никита и вместе с другими поспешно вышел из избы.

Чернобровая и дородная Анастасия, жена Павла Семенова, встретила их с негодованием. Чем же она виновата? Если Павел пошел против власти, так с него и спрашивайте! Он с ней своими мыслями никогда не делился. Она думала, что он престо уехал в Нагыл. Ее дело — коровы, а что белые, что красные — ей все равно.

— Ах он, такой-сякой! — загремела старуха Мавра. — Да это же все он, он, сатана Губастый! Он один виноват. Вот Никита, сын нашего давнишнего друга Егордана, знает, что мой Павел самый смирный и самый темный человек. Неграмотный ведь… Если он и ушел с Лукой, так по глупости: верно, не знал, что идет против советской власти. Он ее, советскую власть, сильно хвалил, вот Никита знает… Мы Никиту всегда любили. Какой был красивый и умный ребенок! Один на всю Талбу такой… Ах он, такой-сякой! — И уж вслед уходящим Мавра крикнула: — Слышь, Никита, ты помоги Анастасии, а мы здесь твоим будем помогать…

— Ай да старуха! Твоих-то, Никита, под залог взяла! — рассмеялся во дворе Семен Трынкин. — Ну-ка, садись сюда, красавица! — прикрикнул он на Анастасию. — Уж больно брови хороши! Эх, разок поцеловать бы такую, да и сдохнуть!

— Нельзя, Семен!.. Такие мысли при себе держи, — проворчал Сюбялиров.

К Егоровым Никита не зашел, почему-то боясь увидеть свою бабку, и остался у саней. Вскоре из дома выскочила одетая в длинную доху Марина.

— Я, что ли, присоветовала Роману стать бандитом! — негодовала она. — Вот увижу его, кривоногого черта, всю морду ему исхлестаю!

Вышедшая на крыльцо Варвара Косолапая постояла, подобрав рваный подол, помолчала, вглядываясь в темноту, и вдруг крикнула:

— Вы, милые, случаем не видали в Нагыле здешнего мальчика Никитку?

— Нет! — с готовностью ответил словоохотливый Трынкин, не подозревая, о ком идет речь.

— Если увидите, скажите, чтобы тотчас возвращался.

— Ладно!

Когда на рассвете вернулись в ревком, там сидела Федосья.

— Никита! — бросилась она обнимать и целовать своего любимца.

— Не надо… — смущенно шептал Никита, боясь, что и сам сейчас заплачет, и стыдясь товарищей, а особенно угрюмого Кадякина.

— Пойдем, Никита, домой… Я тебя не отпущу. Ты еще маленький…

— Он теперь красный боец, мобилизованный, — задорно сказал Трынкин.

— Кем?

— Партией ленинских коммунистов.

— Погоди, — вдруг оживилась Федосья и, оставив Никиту, подошла к Сюбялирову. — Это кто? Никак Егорка?.. Отпусти моего сына!