Весенняя пора полностью

Когда совсем стемнело, Сюбялиров двинулся прямо по целине на запад, стараясь срезать большую излучину Талбы. Он проходил сквозь застывшие в снежном покое лесочки, пересекал заросшие кустарником кочковатые поляны, оставлял в стороне какие-то тропинки, по которым возили сено или ходили к проруби. Он шел напрямик.

Очень хотелось пить. Пересохшее горло стягивали тугие кольца. В ушах перезванивались колокольчики. А он все шел вперед, время от времени хватая пригоршнями снег и глотая его на ходу.

Вскоре Сюбялиров окончательно выбился из сил. Ведь он не спал уже третью ночь. И последний раз ел еще утром, да и какая это была еда — ломоть хлеба и кружка воды!

Порой ему хотелось позабыть обо всем, уткнуться в снег и уснуть, уснуть надолго, пусть даже навсегда…

Но он шел, он шел все дальше и дальше на запад.

Наконец Сюбялирову попалась пешая тропка, уходящая в том же направлении, куда стремился и он. Изредка оглядываясь, он пошел по ней. Вскоре он миновал усеянное снежными бугорками небольшое поле и вдруг натолкнулся на занесенное сугробами жилье. Огромная изба, похожая на большой стог снега, чернела проемами окон; она была необитаема. А рядом в юртенке, напоминавшей жалкую копну, белели льдинками маленькие окошки. Обитатели юрты, видимо, спали глубоким сном.

Сюбялиров сразу заметил возле стены воткнутые в кучу снега лыжи и устремился к ним. Но в это время с крыши юрты прямо ему под ноги со звонким лаем скатился пушистый комочек. Собачонка рычала и кидалась на пришельца, норовя схватить его сзади за икры. Сюбялиров, то и дело оборачиваясь и досадливо отмахиваясь от собаки, подошел к снежной куче и выдернул лыжи. Он уже завязывал крепление на второй ноге, когда глухо хлопнула обитая кожей дверь и из юрты выскочил рослый человек.

— Эй, товарищ… Гм… — человек запнулся на полуслове. — Или как тебя… Зачем тебе мои лыжи? — И он направился было к Сюбялирову, но, увидев у него за спиной винтовку, отшатнулся.

— Дружище, ты, видно, бедняк… — начал Сюбялиров, выпрямившись и уже стоя на лыжах. — Постой! Да ты не Ляглярин, отец Никиты?

— Да… Ах, это ты! — узнал Егордан Сюбялирова и быстро подошел к нему.

— Понимаешь, какое дело: чуть к бандитам не угодил… Где ревкомовцы?

— Иван Малый с Гавришем сегодня ушли в тайгу. Иван думает пробраться в Нагыл, а Гавриш останется в зимовье. Да ты заходи в юрту!

Сюбялиров отказался от приглашения, объяснив, что если он сейчас попадет в тепло, так потом долго не сможет двинуться.

Старый таежник Егордан быстро растолковал другому такому же опытному таежнику, как по различным, лишь им обоим понятным приметам пройти прямо целиной в Нагыл, мимо зимовья Ивана Малого. Потом он вынес из юрты кусок лепешки с маслом и запасные ремешки для лыж. Вместе они дошли до гребня крутого берега. Здесь Сюбялиров попрощался с Егорданом, поблагодарил его, оттолкнулся и птицей слетел вниз, на талбинский лед, за которым сквозь сумрак ночи угадывалась белая стена высокой горной цепи.

Быстро скользил он по льду под защитой крутого берега, ощущая за спиной свою верную винтовку. Старый охотник, лучшие годы свои проведший на лыжах, он сразу почувствовал себя бодрым, способным одолеть все преграды, победить любого врага.

Он поднялся на берег в том месте, где река резко сворачивала в сторону, напоминая согнутую в локте руку. Теперь Сюбялиров шел посреди узкой таежной долины, окаймленной с обеих сторон кочкарником и сопками.

В звенящей тишине все думалось о погибших товарищах.

Оба они были молоды и смелы. Двадцатилетний русский парень Васёк, как его все звали, с которым Сюбялиров и Трынкин подружились с первой минуты, располагал к себе каждого своим неиссякаемым весельем. На привалах Васёк, несмотря на усталость, пускался в пляс, и казалось, что среди изнуренных, голодных и уже почти отчаявшихся охотчан он один поддерживал неугасимый, согревающий душу огонек бодрости. Самое хмурое лицо с помутневшим взором мгновенно освещалось улыбкой при виде неистового Васька, пролетающего мимо в своем изодранном полушубке. Рубил ли он дрова, чистил ли винтовку, отправлялся ли на пост — Васёк все делал охотно, весело, быстро, с прибаутками. С комичной точностью часто произносил он два якутских слова, которые ему только и были известны и почему-то так полюбились: «Кэбис, догор!» — что значит: «Нельзя, друг!» Вот и сегодня при переходе через Талбу Трынкин сказал ему: «Васёк, держись сзади!» Но Васёк: «Кэбис, догор!» — и помчался вперед.

А Семен Трынкин — единственный сын сыгаевской батрачки. Он был одной из первых ярких искорок революционного пламени, разгоревшегося на якутской земле. Низкорослый, энергичный, крепкий, как осколок бурого камня, это был человек, «бесповоротно и навсегда мобилизованный партией ленинских коммунистов», как в трудные минуты он говорил о себе, черпая в этих словах новые силы.

Когда они подъезжали к Талбе, Трынкин вдруг почему-то загрустил и умолк. «Что с тобой?» — спросил его тогда Сюбялиров. «Не знаю! Мать жалко…» — тихо ответил Семен. А теперь с ним уже больше никогда не придется поговорить.