Кинул в рот кислющий, как лимон, лепесток зеленого яблока: дед их принципиально не посыпал сахаром.
Диабет.
А все равно потеплело немного.
И в желудке.
И, пардон, на душе…
Дед резко выдыхает.
– И вправду, хороша, зараза. А Стас твой просто ума так и не нажил. В эпоху безвременья эта ерунда, которую он собирал, тупо не работает. Потому как давно не аргумент, а инструмент, позволяющий грамотно обставиться. Да и то, чаще всего никому не нужный. В вегетарианские последние времена не принято добивать. Но не это главное, еще раз: этот шлак на самом решении, в том числе кадровом, на нашем уровне не сказывается уже примерно никак. А мне это тем более по барабану, просто потому, что я соскочил. И мне не только некуда, но и тупо нет нужды, да и желания возвращаться. Вот такие дела, брат мой младший Глеб. По второй?
Я машинально киваю, он разливает. Все правильно, руку сдающего не меняют.
Взялся – ходи.
– Я, – вздыхаю, – на самом деле не об этом тебя спросить-то хотел. Просто мысли спутались. Так что давай выпьем сначала.
Он поднимает стаканчик.
– Прозит!
– Прозит, – соглашаюсь.
Второй лафитник заходит еще легче, чем первый.
Эх.
Не к добру.
Остановиться же хотел.
И остановился бы. Если б не это говно…
Кирилл тем временем аккуратно забивает смесь яблочного и вишневого табака в изящную папиросную гильзу.
Кстати, очень грамотное решение: эти гильзы сейчас всюду продаются. И табак в них ложится куда плотнее, чем в модные самокрутки, и выглядят они куда более презентабельно.
И тупо приятней курить.
– Хочешь? – интересуется.
Я смотрю с сомнением. Потом отрицательно качаю головой: мне сейчас не до упражнений в тренировке мелкой моторики.
Обойдусь обычными сигаретами.
– Так вот, – вздыхаю, прикуривая. – Спросить я, повторюсь, хотел тебя не об этом, Дед. Стаса мне, в отличие от тебя, все равно жалко. Он часть моей жизни, какой бы она дерьмовой ни была. Но сейчас он вправду не интересен, к тому же понятно, что любой человек сам хозяин своей судьбы. И кто бы его ни исполнил, свои девять грамм мой товарищ и один из твоих учеников, похоже, реально заслужил. Даже выпросил, можно сказать. И поэтому пусть его пока хоронят его собственные мертвецы. Я о другом спрошу. Можно?
Дед заинтересованно кивает. Вот в этом он весь: ему, кажется, до сих пор интересно жить.
– А вот скажи мне, Кирилл Дмитриевич, – вздыхаю. – Только правду. Я же тебя очень давно знаю. И знаю, по каким трупам ты лез на эту вершину. И когда сам военкорил по «точкам». И когда по служебной лестнице двигался: у тебя же кличка была Чапай. Шашкой рубал отменно. Не различая своих и чужих. И если ты меня не разводишь и с Женей вы действительно договорились, что очень похоже на правду, то как получилось, что ты спрыгнул, когда до вершины оставалось всего ничего?!
Он хмыкает.
– Вопрос, – наконец прикуривает папиросу, про которую почти что забыл, – как я понимаю, не праздный?
Я киваю.
– Не праздный. Я сам, вслед за тобой, видишь ли, по этой тропинке топчусь. Но я пока только на середине подъема, а ты уже за перевал заглядывал. И что ж ты там такого увидел, что решил в сторону-то пойти?
Он выпускает легкий ароматный дым.
Тихо смеется.
– Хорошо мыслишь, – подмигивает, – мальчик. Только, к моему сожалению, немного в неправильную сторону. Там, как ты говоришь, «за перевалом», ровно такая же хрень, как и у нас, здесь. Только масштабы чуть поинтереснее. Так что если тебя только это волнует, можешь и дальше подниматься спокойно, ничего принципиально нового и, тем более, ужасного ты там точно не найдешь.
Я внимательно за ним наблюдаю.
Нет.
Точно не врет.
– Ну а тогда, – смотрю ему прямо в глаза, – ответь мне, пожалуйста, на один-единственный вопрос. Почему?!
Дед кивает.
Выстукивает пальцами замысловатую дробь на деревянной столешнице. Руки у него крупные, но изящные, музыкальные – и кажется, что он не по дереву стучит, а по клавишам рояля. Глубоко затягивается, кашляет, аккуратно откладывает самодельную папиросу в пепельницу.
Задумчиво смотрит в мою сторону: будто впервые что-то эдакое во мне только что углядел.
– А вот это, – говорит наконец тоскливо, – правильный вопрос. Но очень не короткий. И, боюсь, не на одну бутылку.
Я зло смеюсь.
– Хочешь, сгоняю?
Он так же зло смеется в ответ.
– Спасибо. На это я все-таки заработал. Что предпочитаете в это время суток, молодой человек? Виски? Коньяк? Водочку?
– Меня, – киваю на открытую емкость, – вполне устраивает твой яблочный самогон. Прекрати витийствовать, Дед. И начинай колоться. Не могу сказать, что мне очень хочется выпить и что у меня нет никаких других дел, конечно. Но вот есть такая чуйка, что твои ответы на некоторые мои вопросы для меня лично сегодня важней всего.
Кирилл Дмитриевич морщится.
Он не любит пафос, до дрожи и омерзения. Именно это мне в нем всегда нравилось: он предпочитает высмеивать врагов.
А не просто уничтожать…