В беседах с Раушем граф охотно рассуждал о рейсте и связанных с ними чаяниях. Он сравнивал знаки с буквами алфавита. Две буквы складываются в слог. Три – в два слога. Четыре – это уже целое слово. То же самое происходит с рейсте, когда несколько из них оказываются в руках одного человека. Будучи написанными рядом, два рейсте дают невероятный эффект – совершенно новый эффект. Правильно составив формулу, можно повернуть время вспять или заставить его бежать быстрее. Создавать предметы из ничего. Подчинять стихии. Сам Секереш пытался оживлять мертвых, и вроде бы ему это даже удалось…
– Звучит как фантастика, но ведь для того, чтобы заполучить хотя бы парочку рейсте, придется… кого-то убить? Иначе никак?
– Иначе никак, – кивает Бесков. – Но неужели ты думаешь, что такая цель не оправдывает средства?
Именно так я и думаю. И мне страшно. Так вот чего хотел от меня Терранова, когда протягивал нож! Он принял меня за убийцу, которая коллекционирует снятые с трупов рейсте. Управлять временем? Повелевать стихиями? Когда я думаю о том, что такое возможно, в левой стороне груди начинает опасно покалывать.
– А вот шеффены с тобой бы не согласились. Единственный, кто мог бы положить конец напрасным смертям рейстери – судья. Но его уже несколько лет как нет в природе. Зато Лист – тот самый поименный список – по-прежнему существует. И я думаю, что он у них. Шеффены действуют просто – убивают потомков тех, кто там указан. Всех, кого только удается найти. Случается, что страдают простые однофамильцы…
Герман. Герман.
– Мне срочно нужно позвонить. Отпустите меня, я обещаю, что вернусь! Мне и бежать-то некуда…
Бесков со старомодной учтивостью предлагает мне руку.
Мы идем бесконечными тускло освещенными коридорами, поднимаемся по узкой деревянной лестнице, оставляем позади несколько проходных комнатушек – кресла, диваны, банкетки, сколько же здесь мебели? – и входим в обеденный зал. Дверные проемы скрыты тяжелыми, перехваченными золочеными шнурами портьерами, шторы опущены. Вокруг овального стола стоят три резных буфета, полных посуды. Пахнет пылью и временем. В дальнем углу, возле очередного дивана, тускло поблескивает черным лаком крышка рояля, но мое внимание приковывает не инструмент. Единственное яркое пятно здесь, благодаря моргающей, грозящей вот-вот перегореть лампе – огромный портрет, написанный так, будто блестящие глаза изображенного на нем человека наблюдают за каждым, кто находится в комнате, где бы тот ни стоял.
Я останавливаюсь чуть поодаль. Мужчина с портрета рассматривает меня с холодным любопытством. Кажется, еще немного, и он прижмет ладонь к холсту так, будто это разделяющее нас стекло. У него гладко зачесанные набок светлые волосы и прозрачные глаза. Я не выдерживаю и, разумеется, моргаю первой.
– Это судья Рихард?
– Угу.
Голос доносится откуда-то из-за буфета. Присмотревшись, я различаю рассыпавшиеся по столешнице кудряшки Ольги. Она сидит, уронив голову на раскрытую книгу.
– Который час? – спрашивает она сонно.
– Я не знаю…
За моей спиной поскрипывает паркет. От ощущения, что в темноте дома бродят призраки его прежних жильцов, испуганно екает сердце.
Однако это всего лишь Бесков, и он ставил на стол древний телефонный аппарат с чеканным корпусом и изящной трубкой, которая покоится на тонком рычаге. Никаких проводов, кроме витого шнура трубки, я не вижу.
Под моим заинтригованным взглядом Бесков жестом фокусника открывает створку буфета, достает уже знакомую маленькую чернильницу с пером – похоже, такие имеются в каждой комнате – и тушью выводит на круглом боку телефона два аккуратных знака.
Два.
Интересно, сколько всего рейсте известно ему самому? И каким-таким способом он их заполучил?
Бесков снимает трубку и протягивает ее мне. Сквозь треск издалека пробивается длинный гудок.
Чувствуя себя неуютно под неотступным взглядом портрета, я поворачиваюсь к нему спиной и по памяти набираю Настин номер.
Подруга отвечает сразу. Тревога в ее голосе резко контрастирует с музыкой и взрывами смеха.
– Насть, это я.
– Еська! – говорит она и, видимо, куда-то сбегает, потому что шум вечеринки отдаляется. – Куда ты пропала? Мы себе места не находим! У меня номер не определился. Эмиль тут…
Этот старый телефон имеет один существенный недостаток – каждое сказанное Настей слово сразу становится достоянием ушей всех присутствующих. И сказанное Эмилем тоже – его голос так грохочет в трубке, что приходится держать ее на расстоянии.
– Есения, где ты? Я пришлю за тобой машину.
От скорости, с которой он принимает решения, порой захватывает дух. Я взглядом ищу поддержки Бескова. Он подсказывает ответ довольно изобретательной пантомимой.
– Я нашла квартиру, – расшифровываю я в силу своего понимания. – Очень выгодное предложение.
– Что за предложение? Какая еще квартира? Где ты?
Бесков отчаянно мотает головой, и я тоже начинаю это делать.
– Уже поздно, мне пора. Увидимся. Удачной вечеринки! – речитативом произношу я и жму рукой на рычаг.
