– Рауша в то время терзал страх иного рода – на землях Венгрии шла освободительная война. Надо было спешить. Из всех, кто находился тогда в «Унтерштанде», в живых должны были остаться только сам Рауш, Эльф и Отто Вайс, снабженный особыми инструкциями на случай гибели двух остальных. А судья… Ну что судья? Пользуясь словами графа Секереша, судья – всего лишь человек. А значит, его можно лишить свободы или даже жизни. Вполне возможно, Рауш планировал распорядиться кровью этого судьи точно так же, как сделал это с его предшественником. Неизвестно, что думал о своем предназначении сам Эльф, еще недавно мечтавший служить Рейху с оружием в руках, но получивший совсем иное оружие. Вот только он наотрез отказывался убивать.
Взбешенный Рауш избил его плетью и бросил в карцер. Изо дня в день туда приводили одного и того же узника. У него были сломаны обе руки. Каждый палец торчал под неправильным углом. Новое утро приносило ему новое увечье. И когда дошло до выколотых глаз, окровавленный кусок плоти начал умолять о смерти.
В это же самое время наверху звучали выстрелы и крики. Натасканные на людей овчарки обнюхивали каждый угол в поисках тех, кто сумел укрыться. Заключенных согнали в один барак. Дробно и зло застучали молотки. Несколько построек уже пожирал огонь. Пылала деревянная горка. Догорали качели. Пожелтевшие без ухода саженцы лежали, втоптанные в землю каблуками сапог. Плач людей смешался с лаем собак и отрывистыми приказами.
В лесу, в машине, уже дожидался Отто Вайс. Влетев в карцер с портфелем в одной руке и пистолетом – в другой, Рауш чуть не споткнулся об истекающее кровью тело узника – тот мучительно умирал от ран. Сняв с себя китель, Рауш накинул его на голые плечи своего никчемного подопечного и потащил его прочь.
«Рай» пожирало адское пламя. Рауш увидел отъезжающий грузовик с персоналом, почти сразу раздались автоматные очереди. Враг еще никогда не был так близко. И у Рауша сдали нервы.
Со слезами на глазах он поставил Эльфа спиной к дереву и прицелился. Они смотрели друг на друга, должно быть, целую вечность. Плачущий мужчина и мальчик в расстегнутом кителе гауптштурмфюрера СС.
Рауш выстрелил.
Убедившись, что его проект не достанется ни русским, ни их союзникам, а только одному лишь черту, он дрожащими руками поднес дуло пистолета к собственному виску. «Слава Великому Рейху!» – крикнул он небу, лесу, ревущему пламени и врагу за спиной. «Рихард», – прошептал он себе. И упал под ударом приклада, так и не успев спустить курок.
– Все ваши истории заканчиваются одинаково.
– Да? – говорит он странно дрожащим голосом. – И как же?
– Смертью.
– Любая жизнь заканчивается смертью.
Машина замирает на обочине. Это то самое место, где в прошлый раз я заметила костер. Сейчас руины кирхи едва виднеются в темноте за деревьями.
Бесков выходит и останавливается перед капотом. В ярком свете фар видно, как он достает из кармана брюк мятую пачку и зажигалку. Прикурив, делает несколько нервных затяжек, ходит туда-сюда вдоль дороги. Быстро возвращается и дымит теперь в открытую дверь, повернувшись ко мне спиной.
Набравшись смелости, я кладу руку ему на плечо, и он ее не сбрасывает.
– Я вас обидела?
Меня мучительно тянет коснуться его виска в том месте, где сбриты волосы, я даже чувствую, как покалывало бы пальцы. Но не делаю этого.
– Теперь, когда… – Не договорив, он сухо откашливается, что выглядит попыткой вернуть себе самообладание. – Теперь, когда ты живешь в моем доме и знаешь обо мне все, можно перейти на «ты».
– Знаю все?..
Вместо ответа Бесков бросает сигарету на асфальт, расстегивает пуговицы на манжетах рубашки и до плеч закатывает рукава.
От запястий до локтей его руки покрыты татуировками. Я поднимаю взгляд выше и не могу сдержать вскрик. Там, куда перевернутые кресты, пентаграммы и готические буквы, образующие слово «Blasphemy», еще не добрались, кожа бугрится от шрамов. Поверх застарелых, глубоких рубцов видны более тонкие и светлые.
Повинуясь внезапному порыву, я тянусь через плечо Бескова и соединяю наши пальцы, словно если этого не сделать, он исчезнет. Или я исчезну. Или исчезнем мы оба.
Это следы от плети.
– Так значит, вы… Ты… – шепчу я, не решаясь озвучить догадку. Прозвучав, она разобьет мою реальность на тысячу несоединимых осколков.
– Максимилиан Бесков, одиннадцатый номер. Эльф.
Поправив рукава, он коротко, по-военному салютует и заводит двигатель. Машина плавно трогается. Меня накрывает головокружением, кислый ком тошноты мгновенно оказывается у самого горла. Я закрываю глаза, но не ощущаю опоры, хоть и сижу, вцепившись в сиденье.
– Сколько же тебе лет? – невнятно цежу я сквозь стиснутые зубы. – Ты должен быть мертв!
– Мне двадцать два. И я жив. Думаешь, я болтал, когда говорил о формулах рейсте?
Еще немного, и дорогущий салон повстречается с содержимым моего желудка. Я чувствую, как мы куда-то сворачиваем. Дорога становится хуже. Лощеному «немцу» это явно не по нраву. Если бы в тех вазочках действительно стояли цветы, сейчас мы были бы закиданы ими, как покойники перед погребением.
